40. Осколки.
Мы уже были неделю в Африке, когда Амадо резко зашёл в лодж.
Дверь с силой распахнулась, впуская поток ослепительного полуденного зноя.
Он стоял на пороге, залитый солнцем, его грудь тяжело вздымалась, а в разноцветных глазах горел знакомый, стремительный огонь, который я не видела все эти спокойные дни.
— Мы улетаем в Египет.
Я лежала на кровати, читая книгу, и резко приподнялась на локтях, отложив её в сторону.
— Что? Сейчас? Почему?
Сделав несколько быстрых шагов через комнату, он буквально рухнул на кровать рядом со мной, отчего пружины громко заскрипели. Матрас прогнулся под его весом.
Он лежал на спине, уставившись в потолок, его пальцы нервно барабанили по одеялу.
— Просто надо, — выдохнул он, и в его голосе слышалось не привычное приказание, а какое-то странное, сдерживаемое возбуждение. — Надоело тут уже. Хочу пирамиды увидеть и верблюдов. Ты же хотела на верблюдах покататься?
Я смотрела на его напряжённый профиль. Это была не просто внезапная прихоть.
Бегство.
Но от чего? От спокойствия? От этой передышки, которая, казалось, начала его тяготить?
— Амадо, — мягко позвала я, кладя руку ему на грудь. Я чувствовала, как часто бьётся его сердце. — Что случилось?
Он резко повернул голову ко мне, и его глаза, такие разные и всегда такие пронзительные, впились в меня.
— Ничего не случилось, — отрезал он, но тут же его взгляд смягчился. Он поднял руку и провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке. — Просто я хочу показать тебе Египет. Прямо сейчас. Пока не передумал.
— Хорошо, — тихо сказала я, не спуская с него глаз. — Летим в Египет. Покатаемся на верблюдах.
Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, но в глазах так и осталась та же тревожная торопливость. Он снова уставился в потолок, словно считая секунды до взлёта.
— Уже всё готово, — произнёс он почти шёпотом. — Час, и мы в воздухе.
Через час мы уже сидели в самолете.
Амадо смотрел на меня пристальным, гипнотизирующим взглядом, от которого по спине пробежали мурашки.
— Что?
Он наклонился ближе, так что его губы почти касались моего уха, и прошептал низким, густым от нарастающего желания голосом:
— Я могу стать для тебя верблюдом. Мы так и не потрахались. — Он сделал паузу, дав словам проникнуть в самое нутро. — У тебя ведь уже месячные закончились.
Вообще они закончились у меня через два дня после начала, но я ему об этом не говорила.
Я заставила себя выдохнуть и встретиться с его взглядом. В его разноцветных глазах плясали демоны — нетерпение, вызов и та самая, всепоглощающая одержимость.
— Ну да... — протянула я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки.
Согласие прозвучало тихо, но он его уловил.
Его лицо озарила медленная, победоносная ухмылка. Он не стал говорить ничего. Просто откинулся на спинку кресла, его рука легла мне на бедро, пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань платья — властно, обещающе.
Его большой палец начал медленно водить по внутренней стороне бедра, вызывая дрожь.
— Отлично, — прошептал он, и в этом одном слове было столько голода, что у меня перехватило дыхание. — Значит, в Египте наверстаем упущенное.
Он закрыл глаза, но его пальцы продолжали своё медленное, разжигающее танец на моей коже.
Я сидела, не в силах пошевелиться, слушая, как его дыхание становится глубже, а моё сердце бешено колотится в груди.
Побег в Египет внезапно приобрёл совершенно новое, опасное и пьянящее измерение.
— А куда мы вообще летим? И где жить будем?
Он не открывал глаз, но его губы растянулись в самодовольной улыбке.
— В Каир. Ненадолго. А потом... — он сделал театральную паузу, — В Луксор. Я снял дахабию.
Я уставилась на него, не понимая.
— Даха... что?
— Дахабию, — повторил он, наконец глядя на меня, и в его глазах плясали весёлые чертики. — Парусную лодку. Древнюю, как сами пирамиды с командой. Мы будем плыть по Нилу. Останавливаться, где захотим. Спать на палубе под звёздами. — Он сказал это с такой лёгкостью, будто речь шла о поездке на такси, а не о частном круизе по великой реке.
В голове у меня пронеслось.
Он снял целую лодку, чтобы плыть по Нилу.
— И на этой лодке есть каюты? — неуверенно спросила я, смутно представляя себе тесное, душное помещение.
Он рассмеялся — низко, счастливо, по-настоящему.
— Каюты есть. Но нам они не понадобятся. — Его взгляд скользнул по моему лицу, затем вниз, к тому месту, где его рука всё ещё лежала на моём бедре. — Я сказал — спать на палубе. Хочу видеть, как звёзды отражаются в твоих глазах, когда ты будешь кататься на мне.
От этих слов по телу пробежал разряд.
— Это звучит безумно, — выдохнула я, чувствуя, как учащается пульс.
— Я и есть безумие, Астра, — прошептал он в ответ, его пальцы слегка сжали мою плоть. — И я повезу тебя в самое сердце своего нового безумия. По Нилу. Только ты, я и река, что течёт тысячи лет.
Он снова закрыл глаза, откинув голову на подголовник, но его улыбка не сходила с лица.
А я сидела, глядя на него, и понимала, что наша африканская идиллия закончилась.
Начиналось нечто новое. Нечто древнее, опасное и бесконечно соблазнительное.
И он, как всегда, бросал меня в омут с головой, не оставляя выбора.
— А мыться?! — вырвалось у меня с неподдельной паникой. Образ романтичного круиза мгновенно померк перед приземлённой, но жизненно важной проблемой. — Где мы будем мыться, Амадо!
Он приоткрыл один глаз, и в его взгляде читалось насмешливое веселье.
— В Ниле, глупышка или ведром с палубы. Или под дождём, если он будет. — Он сказал это так невозмутимо, будто предлагал принять джакузи с гидромассажем.
Я смотрела на него в полном недоумении, мысленно представляя себя мочалкой в мутных водах древней реки, кишащей, как мне тут же представилось, крокодилами и паразитами.
Он, наконец, повернулся ко мне полностью, его рука снова легла на моё бедро, на этот раз успокаивающе.
— Расслабься. На лодке есть всё. И душ, и туалет. Всё цивилизованно. Просто в миниатюре. — Он провёл пальцем по линии моей челюсти. — Но если захочешь экзотики... Нил всегда к твоим услугам. Говорят, воды его омолаживают.
— Омолаживают или заражают шистосомозом? — фыркнула я, но напряжение уже начало отступать, сменяясь лёгкой улыбкой.
— Для тебя, моя молния, даже шистосомоз не станет преградой, — парировал он с убийственной серьёзностью, но в глазах его плясали чёртики. — Но если что, мои врачи всего в одном звонке.
Он снова откинулся на спинку кресла, явно довольный произведённым эффектом.
— Не бойся грязи, Астра. Иногда она очищает. А я позабочусь, чтобы у тебя всегда была горячая вода и холодное шампанское и я.
Честно, мне не нравилась эта тема с лодкой, а особенно если там все «мини». Мысль о тесном пространстве, отсутствии личной территории и сомнительной гигиене вызывала тихую панику.
Но как он старается...
Снял целое судно, организовал всё в считанные часы.
Я видела тот странный, почти мальчишеский огонёк азарта в его глазах, который появлялся, когда он планировал что-то новое, что-то для нас.
Я не могла ворчать.
Мы приземлились, и египетский зной обрушился на нас словно стена — сухой, раскалённый, не похожий на влажное тепло Кении.
Мы вышли из самолета, и я на мгновение зажмурилась от ослепительного солнца.
Затем сели в машину — тёмный, прохладный внедорожник, который тут же помчался по пыльным дорогам, увозя нас из современного аэропорта в древность.
Я молча смотрела в окно на проплывающие мимо пальмы, глинобитные дома и бесконечные пески на горизонте.
Амадо сидел рядом, его рука лежала на моём колене, пальцы слегка сжимали его в ритме, который выдавал его скрытое возбуждение.
Он смотрел вперёд, но взгляд его был устремлён куда-то далеко, будто он уже видел наш корабль, качающийся на бирюзовых водах Нила.
Он что-то пробормотал себе под нос, и я уловила обрывки фразы: «...нужно будет проверить запасы питьевой воды и...»
Я повернулась к нему, удивлённая. Он заметил мой взгляд и на мгновение смутился, словно пойманный на чём-то.
— Что?
— Ты беспокоишься о запасах воды? — не удержалась я.
Картина Амадо Баскеса, лично проверяющего бутилированную воду на своей яхте, была одновременно нелепой и трогательной.
Он нахмурился.
— Я беспокоюсь о том, чтобы у тебя было всё необходимое, — поправил он меня с лёгкой обидой в голосе. — Чтобы ты не чувствовала себя некомфортно. Чтобы... — он запнулся, подбирая слова, — Чтобы тебе понравилось.
Он пытался создать для нас идеальный мир.
Я положила свою руку поверх его.
— Всё будет хорошо, — тихо сказала я, и в этот момент сама в это поверила.
Он чуть улыбнулся, и в его глазах смягчилась та напряжённая озабоченность.
— Где верблюды?
— Верблюды будут, — пообещал он, и его пальцы переплелись с моими. — Завтра. С рассветом, пока солнце не раскалило песок. Отвезу тебя к пирамидам, и ты прокатишься, как настоящая царица пустыни.
Он замолчал, а потом его улыбка стала шире, приобретя знакомый, хищный и в то же время игривый оттенок.
— А насчёт второго предложения... — он наклонился ко мне, и его губы почти коснулись моего уха, а голос упал до соблазнительного шёпота, — Мое предложение насчёт верблюда всё ещё в силе и оно не отменяет ужин. Сначала мы найдём тебе самую сочную баранину и самый сладкий инжир в Каире, а потом... — он позволил предложению повиснуть в воздухе, многозначительно сжав мои пальцы.
Я рассмеялась, чувствуя, как жар разливается по щекам.
Эта его способность мгновенно переключаться с практических вопросов выживания на откровенное, ничем не прикрытое флиртование сводила с ума.
— По рукам, — согласилась я, покачивая нашей сцепленными руками. — Сначала царица пустыни утоляет голод, а потом посмотрим, на что способен её верблюд.
Он громко рассмеялся — открыто, по-настоящему, и этот звук был таким же редким и драгоценным в его устах, как и его уязвимость.
Он откинулся на спинку сиденья, всё ещё не отпуская мою руку, и его взгляд снова устремился в окно, но теперь в нём читалось не напряжение, а предвкушение.
Предвкушение ужина, рассвета у пирамид и всего, что должно было случиться после.
Мы наконец-то остановились.
Машина плавно замерла на набережной Нила, и перед нами открылась панорама, от которой перехватило дыхание.
Вода, широкая и могущественная, цвета старой бирюзы, медленно катила свои волны.
А на её поверхности, покачиваясь на легкой ряби, стояла она.
Дахабия.
Длинное, изящное судно с высоким, изогнутым деревянным корпусом, выкрашенным в тёмно-синий цвет, и огромным косым парусом, пока ещё аккуратно убранным.
На носу и корме были резные орнаменты, напоминающие древние египетские символы.
На палубе, среди груды мягких подушек и низких деревянных скамеек, виднелась небольшая, но уютно выглядящая рубка.
Она выглядела одновременно и древней, и ухоженной. В ней был шарм старины, но не было и намёка на запустение.
Я вышла из машины, не в силах отвести взгляд.
Амадо встал рядом со мной, внимательно изучая мою реакцию.
— Ну что? — спросил он, и в его голосе прозвучала редкая нота неуверенности. — Подходит моей царице?
Я обернулась к нему, и слова сами сорвались с губ, наполненные искренним восхищением:
— Она прекрасна.
Его лицо озарила медленная, победоносная улыбка.
Он взял меня за руку.
— Тогда поднимемся на борт. Нас ждёт ужин и не смей говорить, что баранина не самая сочная в Каире.
Мы поднялись на палубу.
Небольшой столик уже был накрыт прямо под открытым небом, в тени сложенного паруса.
Я набросилась на еду с аппетитом загнанного волка — сочная баранина таяла во рту, а салат из хрустел, отдаваясь эхом в ночной тишине.
Амадо наблюдал за мной, откинувшись на груде подушек, с бокалом вина в руке. В его глазах читалась смесь развлечения и чего-то более тёплого.
— Ого у тебя аппетит, — прокомментировал он, и в его голосе не было насмешки, скорее одобрительное удивление.
Я на секунду оторвалась от тарелки, подняла на него взгляд, всё ещё пережёвывая.
— Мне нужно быть леди? — спросила я, проглатывая. — Или я могу нормально пожрать?
Он фыркнул, и по его лицу пробежала улыбка.
— Ты можешь быть кем захочешь, Астра. Хоть леди, хоть голодной гиеной. Главное, что ты здесь.
Он отпил вина и добавил с той самой, хищной усмешкой:
— А накормить гиену — моя прямая обязанность. Ешь. Пока не лопнешь.
Он жестом подозвал одного из членов команды, почти невидимого в темноте, и что-то тихо приказал.
Через пару минут передо мной поставили ещё одну порцию баранины и тарелку с тёплыми лепёшками.
— Чтобы гиена не обижалась, — пояснил он.
Я снова принялась за еду, но теперь уже с улыбкой.
Возможно, на этой лодке всё и было «мини», но его готовность удовлетворить мои самые простые потребности — даже голод волчицы — казалась безграничной.
Я облизала пальцы от сочного жира, чувствуя сытость и удовлетворение, разливающиеся теплом по телу.
Взгляд сам потянулся к Амадо.
Он сидел, откинувшись на подушки, его профиль вырисовывался на фоне тёмной воды и огней города на том берегу.
Желание было физическим, животным.
Я подползла к нему по мягким коврам, пахнущим солнцем и рекой, и прижалась губами к его губам.
Поцелуй был солёным от моих пальцев, сладким от вина и полным того немого обещания, что висело между нами весь вечер.
Его рука тут же впилась в мои волосы, притягивая глубже, ответный голод в нём вспыхнул мгновенно.
Но в тот самый миг, когда я уже готова была раствориться в этом, из самых потаённых уголков сознания, как лезвие, вонзилась картина.
Он над ней. Его спина напряжена, бёдра двигаются в том же яростном ритме.
Триггер.
Всё внутри сжалось в ледяной ком. Желание испарилось, сменившись острой, режущей болью.
Я резко дёрнулась назад, отползла, будто обожглась о его кожу.
— Астра?
Я не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как предательские слёзы застилают взгляд.
— Что случилось?
— Ничего. Просто вспомнила, — прошептала я, ненавидя дрожь в собственном голосе.
Я видела, как по его лицу пробежала судорога. Его челюсть напряглась.
— Тебя не волновало это, когда ты целовала меня в лодже, или же когда мы катались, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста.
— Наверное, потому что я знала, что секса никакого не будет, — выдохнула я, и слова прозвучали горько и цинично. — Целоваться — это одно. А вот доверить тебе своё тело, когда ты уже однажды променял его на первую же доступную дырку...
Он резко встал.
— Так вот оно что, — он прошипел. — Целоваться можешь. Доверять не можешь. Удобная, блять, позиция! Ты пользуешься моим раскаянием, как щитом.
— Неудобная! — крикнула я, вскакивая на ноги. — Чёрт возьми, Амадо, это адски неудобно! Я хочу тебя. А потом я вспоминаю, как ты входил в неё так же, как хочешь войти в меня сейчас, и мне хочется блевать.
— Я сказал, что сожалею! — его голос сорвался на рык, оглушительный в ночной тишине. — Что ещё ты хочешь?! Чтобы я вырвал себе сердце и подал тебе на блюдце? Чтобы я уничтожил каждого, кто видел меня без тебя, включая меня самого?!
— Может быть! — завопила я в ответ, вся дрожа от ярости и боли. — Может, тогда я поверю, что это не просто слова. Ты думаешь, твои слёзы в той кухне всё стёрли? Они ничего не стёрли! Они просто показали, насколько ты искусный манипулятор! Ты разбиваешь всё в дребезги, а потом приходишь и плачешь над осколками, ожидая, что я их соберу!
— А ты что делаешь?! — он шагнул вперёд, его лицо было искажено настоящим безумием. — Ты копишь эти осколки и режешься об них сама, а потом винишь в своих порезах меня! Тебе нравится эта боль. Ты упиваешься ею, как упивалась моим безумием. Ты не хочешь, чтобы я исправил что-то, ты хочешь, чтобы я вечно ползал перед тобой на брюхе!
— Потому что я БОЮСЬ! — это был уже не крик, а оголённый нерв, вопль из самой глубины. — Боюсь, что как только я снова опущу стены, ты посмотришь на меня и увидишь, что я стала скучной! Боюсь, что наша болезненная зависимость переиграет нас! И ты даёшь мне для этого все основания. Ты своим поступком доказал, что я замена! Что я НИЧТО!
— НИЧТО? — он рассмеялся, и это был ужасающий, полный отчаяния звук. — Ты — всё, что у меня есть! Вся моя ебаная реальность вертится вокруг тебя! Я сломался и собрался заново только ради тебя. Я готов был стать твоей собакой, тенью, ЧЕМ УГОДНО! А для тебя я так и остался тем самым ублюдком, который тебя изнасиловал и поставил клеймо.
— Может, потому что ты им и остался?! — выпалила я, желая ранить так же больно, как ранил он меня. — Может, твоё «раскаяние» — это просто новая, более изощрённая форма одержимости? Ты не знаешь, как любить, Амадо! Ты знаешь, только как обладать! И когда ты обладаешь, тебе становится скучно, и ты ищешь новую игрушку. Я была ею тогда, а та девушка в твоей постели стала ею потом.
В его глазах что-то надломилось. Остатки ярости схлынули, обнажив такую бездонную боль, что у меня перехватило дыхание.
— Хорошо, — прошептал он, и его голос был хриплым и разбитым. — Хорошо, Сара. Если я навсегда останусь для тебя тем ублюдком... Если это единственное, что ты можешь во мне видеть... — он сделал шаг назад, к краю палубы. — Тогда, может, мне просто стоит исчезнуть? Перестать быть твоей «больной зависимостью»? Сделать тебе одолжение и СГОРЕТЬ, наконец, чтобы ты могла жить дальше без этого страха?
— Нет...
Он развернулся и зашагал прочь, его фигура растворилась в темноте носа лодки, оставив меня одну в центре палубы.
Одна посреди разбитого ужина, разлитого вина и обломков наших душ, которые мы только что с ожесточением швырнули друг в друга.
Тишину нарушал только плеск Нила и прерывистый, душащий звук моего собственного рыдания.