Его солнце. Безумная.

Сегодня мы ехали куда-то.

Я сидела на заднем сиденье внедорожника, глядя в окно на проплывающие мимо акации и выжженные солнцем равнины.

Амадо, как обычно, ничего не сказал.

Ни слова о том, куда мы направляемся и зачем. Эта его привычка — держать всё в тайне до последнего — никуда не делась, даже здесь, в Африке.

Он сидел рядом, его профиль был напряжён и сосредоточен. Он смотрел вперёд, но взгляд его был устремлён куда-то внутрь себя, на какую-то свою внутреннюю карту или план. Его пальцы барабанили по колену — редкий признак скрытого нервного возбуждения.

Я хотела спросить. Хотела потребовать ответов, как делала это раньше.

Но что-то удержало меня.

Может быть, вид этой бескрайней, дикой земли, которая жила по своим собственным, неведомым нам законам. Может быть, понимание, что его молчание — это не всегда попытка контроля.

Так что я просто смотрела в окно, позволяя пейзажам сменять друг друга, и гадала, что ждёт нас в конце этой дороги.

Очередное приключение? Опасность? Или просто ещё один прекрасный, дикий вид, который он хотел мне показать?

С Амадо можно было ожидать чего угодно. И, по крайней мере, сейчас это «что угодно» было окрашено не в цвета страха, а в оттенки терпеливого, хоть и раздражающего, любопытства.

— Куда мы едем? — всё-таки спросила я, ломая тягостное молчание в салоне внедорожника.

Амадо вздрогнул, словно его выдернули из глубоких раздумий.

Он медленно повернул ко мне голову.

— В одну деревню.

— В какую?

Он вздохнул, глядя в окно на проплывающие мимо кусты.

— Там местные... Бедные... — он запнулся, подбирая слова, что для него было крайне нехарактерно. — Ну и я это...

Я смотрела на него, на его сжатые кулаки и невидящий взгляд, и вдруг до меня начало доходить.

— Хочешь пожертвовать деньгами?

Он резко мотнул головой, отводя взгляд.

— Ну не совсем.

— Ты хочешь пожертвовать деньгами, — повторила я уже с полной уверенностью, и в моём голосе прозвучала лёгкая, почти невесомая улыбка.

Он обернулся ко мне, и на его лице читалась редкая для него неуверенность, смешанная с досадой.

— Ну да, — выдохнул он, словно признаваясь в чём-то постыдном. — Это плохо?

Эти слова, произнесённые Амадо Баскесом — человеком, который с лёгкостью мог подписать смертный приговор или сжечь чей-то бизнес дотла, — прозвучали так нелепо и трогательно одновременно, что у меня перехватило дыхание.

— Нет, — ответила я мягко, глядя на его напряжённое лицо. — Это не плохо. Это неожиданно.

Он хмуро уставился в окно.

— Просто... Они тут живут. А эти браконьеры... Они не только животных убивают. Они землю портят. Воду. — Он говорил отрывисто, будто оправдывался. — Если дать им денег... На колодец, может или на школу. Чтобы дети не шли в эти банды.

Он произнёс это последнее слово с таким знакомым презрением, что стало ясно — для него браконьеры были просто ещё одной формой отребья, с которым он боролся всю жизнь.

Только методы он, кажется, на этот раз выбрал иные.

Я смотрела на него, на этого сложного, жестокого, сломанного человека, который вдруг решил податься в благотворительность в кенийской глуши.

И понимала, что наша поездка в Африку становится для него не просто побегом.

Она становится большим.

Возможно, даже искуплением.

И этот неловкий, неуклюжий порыв помочь был для него таким же важным шагом, как и любое признание в любви.

Наконец мы остановились на окраине деревушки. Это было скопление низких, глинобитных хижин с соломенными крышами, раскиданных среди выжженной травы и чахлых деревьев.

Негритята с большими, любопытными глазами перестали играть и замерли, уставившись на наш пыльный внедорожник.

Девушки в ярких платках, грациозно неся на головах огромные жестяные тазики с водой или бельём, замедлили шаг, украдкой поглядывая в нашу сторону.

Мужчины, сидевшие в тени у одной из хижин, перестали о чём-то оживлённо спорить и повернули к нам настороженные, изучающие лица.

Их работа, если они её делали, была не понятна со стороны — кто-то чинил сеть, кто-то вырезал что-то из дерева.

Амадо вышел из машины первым.

Он стоял, оглядывая деревню своим пронзительным, разноцветным взглядом, и на его лице не было ни снисходительности, ни показной доброты. Была лишь привычная, холодная оценка. Но на этот раз он оценивал не угрозу, а потребности.

Я вышла следом, чувствуя на себе десятки любопытных и немного пугливых взглядов.

Мы были здесь чужаками.

Белыми, приехавшими на дорогой машине.

Но Амадо вёл себя не как турист. Он вёл себя как хозяин, прибывший с инспекцией.

К нам уже направлялся пожилой мужчина с посохом, его лицо было испещрено морщинами, а взгляд — мудрым и усталым.

Старейшина.

Амадо сделал шаг вперёд навстречу, и я затаила дыхание, гадая, как этот «разговор» будет проходить по его, амадовским, правилам.

Около Амадо появился человек — один из его охранников, который, как выяснилось, говорил на суахили.

Он встал рядом с Амадо, и они начали разговор со старейшиной.

Амадо говорил коротко, отрывисто, его испанский переводился на суахили, а ответы старейшины — обратно.

Я стояла чуть поодаль, не вникая в детали, но видя, как Амадо жестом показывает на высохшее русло реки, на хижины, на детей.

Он не улыбался, не пытался казаться добрым. Он был деловит и резок, как на переговорах о поставках оружия.

Только предмет обсуждения был иным.

В это время ко мне, стесняясь и смеясь, начали подходить маленькие дети.

Сначала они просто стояли и смотрели на мою светлую кожу и волосы, собранные в хвост.

Потом самый смелый, мальчик лет пяти, в потрёпанных шортах, осторожно протянул руку и дотронулся до моей руки. Его пальчики были тёплыми и шершавыми. Потом он потрогал ткань моего топика и рассмеялся, что-то быстро говоря на своём языке другому ребёнку.

Вскоре я была окружена небольшим кольцом любопытных малышей.

Они трогали мои руки, мой хвост, один попытался дотронуться до серёжки в моём ухе. Они не просили ничего, просто изучали, как незнакомое явление.

Их смех был заразительным и совершенно беззлобным.

Я стояла, позволяя им себя исследовать, и смотрела то на них, то на Амадо, который, сурово нахмурив брови, обсуждал с старейшиной что-то.

Это было сюрреалистичное зрелище: Амадо Баскес, босс испанской мафии, в пыльной африканской деревне, решающий вопросы, пока я, его «Астра», стояла в окружении чёрных малышей, трогавших мои волосы.

Наша жизнь превратилась в какой-то абсурдный, но на удивление гармоничный сюрреалистичный роман.

Я бы не сказала, что я была прям белой, как снег.

Мы с Амадо были смуглыми от природы и испанского солнца, но на фоне местных жителей с их иссиня-чёрной кожей мы, конечно, казались бледными пришельцами.

Для них мы были «вазунгу» — белыми.

Пока Амадо вёл свои «переговоры», меня уже стали куда-то вести. Не грубо, а скорее с гостеприимным любопытством.

Две девушки постарше, улыбаясь, жестами позвали меня за собой, а дети бежали рядом, смеясь и что-то крича на своём языке.

Они вели меня к центру деревни, где под большим раскидистым деревом стояло несколько скамеек.

И тут я увидела, как к деревне подъезжает вторая машина из нашего кортежа — внедорожник с прицепом.

Охранники начали выносить из него коробки.

Это были продукты.

Мешки с рисом и мукой, консервы, коробки с печеньем, бутылки с растительным маслом.

Я замерла, наблюдая, как местные, сначала настороженно, а потом с растущим изумлением и радостью, принимают эти дары.

Женщины начинали что-то быстро обсуждать, распределяя продукты, дети прыгали вокруг, пытаясь заглянуть в коробки.

Амадо стоял в стороне, всё так же со скрещёнными на груди руками, и наблюдал за этой суетой. На его лице не было умиления или благородного удовлетворения. Был всё тот же аналитический, оценивающий взгляд.

Меня усадили на одну из скамеек, и кто-то из женщин протянул мне чашку с каким-то местным напитком.

Я взяла её, кивнув с улыбкой, и смотрела на эту картину: Амадо, раздающий еду в африканской деревне, в то время как его люди, привыкшие к перестрелкам, несли мешки с рисом.

Пока я сидела, пожилая женщина с тёплыми, шершавыми пальцами нанесла мне на лицо узор из местной белой глины. Быстрые, уверенные линии на щеке и лбу.

Я чувствовала прохладу краски и слышала одобрительный шепот детей вокруг.

Когда она закончила, я не видела себя, но по их сияющим глазам понимала — теперь я часть их ритуала, их гостья, принятая особым образом.

Именно тогда подошёл Амадо, закончив свой разговор.

Он остановился и уставился на меня.

Его разноцветные глаза, обычно такие пронзительные и насмешливые, сейчас были широко раскрыты. В них не было ни оценки, ни критики. Был чистый, незамутнённый шок, быстро сменившийся чем-то более глубоким — интенсивным, почти жадным восхищением.

Будто он видел меня впервые.

Не Сару, не Астру, а некое древнее, отмеченное духом существо.

Я повернулась к нему профилем, чтобы лучше показать рисунок, и рассмеялась, глядя на смеющихся детей.

В этот самый момент он резко достал свой телефон и сфотографировал меня.

Щелчок прозвучал неестественно громко.

Я обернулась к нему, удивлённая.

— Ты что делаешь?

Он не отводил взгляда от экрана, его пальцы быстро двигались.

— Я выставлю это себе в инстаграм.

Я застыла с открытым ртом.

Тот самый человек, который яростно отказывался показывать своё лицо, теперь собирался выложить в сеть моё лицо, разукрашенное африканскими узорами.

— Что?

Он наконец поднял на меня взгляд, и на его губах играла победоносная улыбка.

— Ты сказала, что мне нужно принять себя. Начать с лица. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь. — Я начинаю с тебя. С того, как ты выглядишь здесь. Для них и для меня.

— Они увидят не уродца, — прошептал он, глядя на снимок. — Они увидят тебя и часть этого места. И, может быть часть меня.

Через время, всё ещё с засохшей белой краской на лице, мы уже ехали обратно в лодж. Закат окрашивал саванну в багряные и золотые тона, а в голове у меня крутилась одна мысль.

Я повернулась к Амадо, который молча смотрел в окно.

— Я красивая? Что там вообще?

Он перевёл на меня глаза, скользнул взглядом по узорам на моём лице.

— Узоры какие-то, — буркнул он, отводя взгляд обратно к окну, но я заметила, как уголок его рта дёрнулся.

— Какие? — не отставала я, подпирая подбородок рукой.

Он вздохнул с преувеличенным раздражением, но в его глазах не было злости.

— Да я что знаю какие? — он развёл руками. — Какие-то узоры. Что-то... — он замолчал, вновь глядя на моё лицо, и на его лбу собрались морщины концентрации. — Я не знаю. Будто... Эм... — он снова запнулся, явно пытаясь подобрать сравнение. — Я не знаю. Ветки, что ли или трещины на высохшей земле. — Он резко махнул рукой, сдаваясь. — Хрен его знает. Но... — он на секунду встретился со мной взглядом, и его голос стал тише, — Смотрится... Неплохо.

Я улыбнулась, чувствуя, как краска натягивается на коже.

— А ты посмотрел, много лайков собрала твоя новая модель? — поддразнила я его.

Он фыркнул, доставая телефон.

— Сейчас глянем, насколько поднялся мой рейтинг.

Я придвинулась ближе, чувствуя, как его плечо касается моего.

Он открыл приложение, и его профиль всплыл на экране. Он ткнул пальцем в самый верхний пост — ту самую фотографию, где я с белыми узорами на лице и смеющимся взглядом.

Экран был засыпан уведомлениями. Он медленно прокручивал ленту комментариев, и мы молча читали:

«Наконец-то лицо! Это уже прогресс!»

«Ого, это Африка! Узнаю эти краски заката. Была там недавно — такая красота и сила в этом месте».

«Теперь ждем лицо владельца профиля. Интрига зашкаливает!»

«Кто она? У неё в глазах история».

«Шикарный кадр. Чувствуется, что он не постановочный, а живой. Респект».

Он не комментировал, просто водил пальцем по экрану. В уголке его рта играла едва заметная улыбка удовлетворения.

Они ничего не знали — ни его имени, ни моего, ни той адской дороги, что привела нас в эту африканскую глушь.

Они видели лишь красивую картинку, обрывок чужой жизни, который он им бросил.

И в этом был свой, особый кайф — наблюдать за их догадками, оставаясь невидимками в тени.

— Видишь? — прошептала я, проводя пальцем по экрану его телефона. — Я же говорила. Если сфотографировать только твои глаза, то будет очень красиво. Прямо на свету.

Я чмокнула его в щеку. Его кожа пахла дорогим парфюмом, пылью саванны и чем-то неуловимо своим, амадовским.

Он медленно повернул голову, и его разноцветные глаза — один теплый, как шоколад, другой холодный, как лёд — уставились на меня с притворной суровостью.

— Глаза, — фыркнул он, отводя взгляд и делая вид, что снова смотрит на комментарии. — Просто глаза. У всех они есть.

— Но не такие, — настаивала я, прижимаясь к его плечу. — Твои — как два разных неба в одном взгляде. Они сводят с ума и ты это знаешь.

Он закрыл телефон, и экран погас, оставив нас в сумерках салона.

— Может, когда-нибудь, — он произнёс это так тихо, что слова почти потонули в шуме двигателя. — Когда-нибудь я и правда покажу их, но не сегодня.

И в этой крошечной уступке, в этом «когда-нибудь», я услышала больше, чем в тысячах восторженных комментариев.

Это был ещё один кирпичик в хрупком мосте, который мы начали строить через пропасть между нами.

Мы приехали к нашей лодже, когда последние лучи солнца уже почти угасли, окрашивая небо в глубокие лиловые тона.

Нас ждал ужин.

Стол был накрыт на той же открытой веранде, откуда утром мы наблюдали за слонами. Теперь в темноте за низким ограждением простиралась чёрная, живая пустота, наполненная стрекотом цикад и далёкими, неузнаваемыми звуками ночи.

Над головой сияли миллионы незнакомых южных звёзд, такие яркие и близкие, что казалось, можно дотянуться рукой.

Мы сели за столик, на котором мерцали свечи в стеклянных колпаках, отгоняя и отбрасывая танцующие тени на наши лица.

Я всё ещё чувствовала лёгкий налёт белой глины на щеке.

Амадо откинулся на спинку стула, его профиль выделялся на фоне ночи.

Он молча налил мне в бокал красного вина, затем себе. Его пальцы обхватили ножку бокала, и он задумчиво повращал его, наблюдая, как тёмная жидкость оставляет тягучие следы на стекле.

— Ну что, инфлюенсер, — разбила я тишину, поднимая свой бокал. — За твой успех. Два миллиона и один новый подписчик, очарованный твоей загадочностью.

Он хмыкнул, и в свете свечей его разноцветные глаза вспыхнули на мгновение, словно два драгоценных камня.

— За успех, — поправил он, чокнувшись со мной. Его бокал издал тихий, чистый звон. — За нашу загадочность.

Мы выпили. Вино было терпким и тёплым.

Он отставил бокал и посмотрел на меня через пламя свечи.

— Они правы, — произнёс он неожиданно тихо. — В твоих глазах и правда есть история.

Я замерла с бокалом у губ.

— А в твоих — целая война, — ответила я так же тихо.

Уголки его губ дрогнули.

— Война окончена, Астра. Остались только руины.

— Руины можно восстановить, — прошептала я. — Или построить на них что-то новое.

Он просто протянул руку через стол, и его пальцы мягко легли поверх моих.

Мы сидели так молча, слушая, как ночная Африка дышит за нашими спинами, а звёзды горят над нашими головами.

Мы лежали в кровати под пологом из москитной сетки, превращавшей наше ложе в островок уединения в сердце африканской ночи.

Свет луны, яркий и серебристый, пробивался сквозь сетку, выхватывая из тьмы его черты.

Амадо повернулся ко мне на бок. Его разноцветные глаза в полумраке казались бездонными, в них плескалась знакомая, горячая тень. Он молча наклонился, и его губы коснулись кожи за моим ухом — лёгкое, обещающее прикосновение, от которого по телу побежали мурашки. Затем он переместился к щеке, его дыхание стало чуть чаще, горячее.

Я чувствовала, как всё его тело напряглось в ожидании.

Наконец, он нашёл мои губы.

Поцелуй был нежным вначале, но быстро приобрёл ту самую, властную интенсивность, что сводила меня с ума. Его рука легла на мою талию, притягивая ближе.

Я ответила на поцелуй, но затем мягко отстранилась и подняла руку, погрузив пальцы в его тёмные волосы. Я нежно погладила его по голове, успокаивающим, почти материнским жестом.

— Не сегодня, — прошептала я ему в губы, чувствуя, как его тело замирает.

Он оторвался на сантиметр, его дыхание было прерывистым.

— Почему?

Я провела большим пальцем по его скуле, чувствуя, как под кожей напряжены мышцы.

— Месячные.

На его лице на секунду отразилась чистая, почти комическая растерянность, будто он столкнулся с проблемой, которую не мог решить ни силой, ни деньгами, ни угрозами.

Затем он медленно выдохнул, и всё напряжение разом ушло из его плеч. Он не отстранился. Наоборот, он снова приник ко мне, но на этот раз просто прижался лбом к моей шее, его дыхание постепенно выравнивалось.

Я обняла его за шею, чувствуя, как его тяжёлая голова лежит на моём плече.

— Ничего, подождёшь.

— Ждать не люблю, — пробормотал он, но уже без прежней ярости, скорее с ворчливой покорностью.

— Знаю, — прошептала я. — Но придется.

Он ничего не ответил, лишь глубже уткнулся в мое плечо.