38. Незабываемые.
Я проснулась на следующий день от громкого, трубного звука, который, казалось, сотрясал самые стены лоджа. Он был низким, мощным и исходил прямо с водопоя.
Сердце ёкнуло, и я мгновенно села на кровати.
Амадо лежал рядом, но его реакция была иной. Он, видимо, проснувшись от того же шума, с раздражением выдохнул, натянул подушку себе на голову и попытался зарыться под неё глубже, как испуганный сурок.
Дурак.
Я фыркнула, глядя на его скомканную фигуру, и быстро, на цыпочках, чтобы не разбудить его окончательно, сползла с кровати. Накинув первый попавшийся под руку лёгкий халат, я почти побежала к большой сетке.
И замерла, вцепившись в деревянный косяк.
На водопое, там, где вчера пили воду зебры, сейчас стояло стадо слонов.
Огромные, величественные, с морщинистой кожей, похожей на кору старых деревьев. Взрослые самки неспешно набирали воду хоботами и отправляли её в пасть, а несколько слонят резвились на мелководье, обливая друг друга и весело толкаясь.
Они были так близко, что я различала каждую складку на их коже, видел, как капли воды сверкают на кончиках их бивней.
Я стояла, заворожённая, чувствуя, как комок восторга и благоговения подкатывает к горлу.
Это было не по телевизору.
Это было здесь, в нескольких метрах от меня, отделённое лишь сеткой.
Сзади донёсся сонный, недовольный голос:
— Астра, заткни их, пожалуйста. Или попроси перенести завтрак на попозже.
Я обернулась.
Амадо сидел на кровати, подушка всё ещё была прижата к уху, его волосы торчали во все стороны, а на лице было выражение крайней обиды на весь мир, который посмел разбудить его так рано.
Я рассмеялась. Смеялась от души, глядя то на величественных гигантов за сеткой, то на этого величайшего босса испанской мафии, которого побеспокоили слоны.
Начало нашего нового, странного и дикого утра.
— Амадо, вставай! Там слоны! — я почти взвизгнула от восторга и, не в силах сдержать эмоций, побежала обратно к кровати.
Он сидел, всё так же прижимая подушку к одному уху, и смотрел на меня затуманенным, сонным взглядом. Его губы, обычно поджатые в насмешливую усмешку, сейчас были чуть-чуть припухшими от сна, что придавало его лицу невинное, почти мальчишеское выражение.
— Там слоны, слоны! — повторяла я, тряся его за плечо. — Вставай, вставай.
Он медленно моргнул, переваривая информацию. Затем в его глазах, всё ещё сонных, мелькнула знакомая, хитрая искорка. Уголки его припухших губ поползли вверх.
— Хочешь, я тебе своего слона покажу? — прошептал он хриплым, пропитанным сном голосом, и его рука потянулась ко мне, явно намереваясь стянуть халат.
Я отпрыгнула назад.
— Не этот слон. — фыркнула я, указывая пальцем в сторону сетки. — Иди смотри.
Он тяжко вздохнул, с преувеличенной неохотой сбросил с себя одеяло и, по-прежнему наполовину слепой от сна, поплёлся за мной к выходу на веранду, бормоча что-то невнятное про «сумасшедших женщин и их слонов».
Но по тому, как он в конце концов встал и пошёл, было видно — ему тоже любопытно.
Даже его, Амадо Баскеса, могло заинтересовать чудо, происходящее в нескольких метрах от нашей постели.
— М-м-м, как круто. Много слонов, — пробормотал он, глядя на стадо через сетку. Голос его был плоским, полным фальшивого, сонного энтузиазма, который должен был меня убедить, но не убедил. Он стоял, ссутулившись, и потирал один глаз.
Но вдруг его поза изменилась. Он выпрямился, его разноцветные глаза резко сфокусировались на чём-то вдалеке, за стадом слонов.
— О! — это восклицание прозвучало уже совсем по-другому — коротко, остро, с неподдельным интересом. — Там лев.
Я тут же подошла к нему, встала рядом и вгляделась в указанном направлении.
Сначала я видела только траву и акации, но потом заметила.
Почти сливаясь с цветом выжженной солнцем растительности, в тени небольшого деревца лежал крупный самец. Его грива, тёмная и густая, колыхалась на утреннем ветру.
Он лежал, положив огромную голову на лапы, и с полным безразличием наблюдал за слонами, как горожанин — за уличным движением.
Амадо уже не выглядел сонным. Его взгляд стал острым, аналитическим, каким он бывал во время опасных сделок или столкновений.
— Смотри, какой спокойный, — прошептал он, не отводя глаз от хищника. — Чувствует себя хозяином. Ничего не боится.
В его слышалось уважение. Почти родственное признание другой, высшей силы.
Он смотрел на льва, и, возможно, видел в нём того, кем сам стремился быть — абсолютного, бесстрашного властелина своей территории.
Я смотрела то на льва, то на Амадо, и понимала, что это — та самая, настоящая Африка.
Она будила в нём не только сонного ребёнка, но и того самого хищника, который всегда жил в его душе.
— Есть хочу, — сказала я, чувствуя, как лёгкий голод напоминает о себе.
— Сейчас скоро завтрак должен быть, — ответил Амадо, всё ещё не отрывая взгляда от льва, но его тон был уже более собранным.
— Пошла тогда умываться, — бросила я через плечо и направилась в ванную комнату.
Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая утренние звуки саванны. Я опустилась на крышку унитаза, сняла трусы и села.
И тут же всё внутри похолодело.
На светлой ткани моих трусов алело небольшое, но яркое пятно крови.
Месячные.
Сначала в голове пронеслось лишь облегчение — значит, не беременность.
Стресс.
Просто стресс.
Но следом накатила новая волна, леденящая и паническая.
И что мне, блять, делать?!
Я огляделась по сторонам. Ванная была просторной, стильной, но сделана под «дикий» стиль — камень, тёмное дерево.
Выглядело всё очень аутентично, но где тут, в глуши кенийского заповедника, могли храниться средства гигиены?
Тут наверное должны быть. В таких местах для туристов всё предусматривают.
Должны.
Я быстро поднялась, натянула трусы и принялась лихорадочно искать.
Распахнула шкафчик под раковиной — там лежали только чистые полотенца и запас туалетной бумаги. Осмотрела полки — мыло, шампунь, кондиционер.
Ничего.
Паника начала сжимать горло.
Я откинула занавеску душа в надежде увидеть там что-то, потом снова метнулась к шкафчику, перебирая полотенца, будто они могли скрывать за собой тайник.
Где? Чёрт возьми, где?!
Эта была такая простая, бытовая проблема, но здесь, в сердце Африки, она вдруг показалась непреодолимой.
Я стояла посреди ванной, слушая, как за стеной трубят слоны, и чувствовала себя абсолютно беспомощной из-за крошечного пятнышка крови.
Я резко распахнула дверь ванной, выскочив в спальню. Сердце колотилось где-то в горле, смешивая панику и досаду.
— Амадо! — крикнула я, голос прозвучал громче и резче, чем я планировала.
Он как раз натягивал шорты и повернулся на звук. Его взгляд, ещё секунду назад спокойный, мгновенно стал острым, аналитическим, сканируя меня с ног до головы в поисках угрозы.
— Что? Что случилось?
Я стояла посреди комнаты, чувствуя себя нелепо и уязвимо, сжимая края своего халата.
— Мне нужны прокладки.
Его брови поползли вверх, а на лице на секунду отразилось чистое, неподдельное недоумение.
Казалось, его мозг, привыкший вычислять риски, просчитывать сделки и нейтрализовать угрозы, на мгновение завис, пытаясь обработать эту неожиданную информацию.
Затем что-то щёлкнуло. Недоумение сменилось пониманием, а потом — той самой, стремительной деловой собранностью, с которой он обычно отдавал приказы.
— Прокладки, — повторил он, не как вопрос, а как констатацию задачи. Он кивнул, коротко и резко. — Хорошо.
Он не стал задавать лишних вопросов, не стал смущаться или иронизировать. Он просто развернулся, схватил со стола спутниковый телефон и быстрым шагом направился к выходу из спальни, уже набирая номер.
Я слышала, как он говорит кому-то на другом конце ровным, властным тоном, не оставляющим места для возражений:
— Женские гигиенические средства.
Я стояла, всё ещё сжимая халат, и слушала, как его шаги удаляются. И паника внутри понемногу начала отступать, сменяясь странным, почти смешным облегчением.
Даже здесь, в африканской глуши, его одержимость и его власть могли решить любую проблему.
Даже такую.
Через какое-то время — не так уж и долго, учитывая, что мы были в глуши — один из охранников, стараясь смотреть куда-то в сторону, молча протянул мне в дверь целый пластиковый пакет.
Я заглянула внутрь.
Там лежало несколько пачек прокладок разных видов и даже коробка тампонов. Видимо, они купили всё, что смогли найти, не особо разбираясь.
Я фыркнула, вытащила одну пачку и, прихватив из чемодана чистые трусы, снова заперлась в ванной.
Сняла запачканную одежду, встала под душ и быстро помылась, смывая с себя и следы крови, и остатки утренней паники.
Вытерлась грубым полотенцем, пахнущим солнцем и свежестью. Затем натянула чистые трусы и, присев на краешек ванны, ловко вскрыла упаковку и наклеила прокладку. Движения были привычными, автоматическими.
Затем я взяла свои грязные трусы, намылила их под струёй холодной воды и стала тереть ткань о ткань, старательно выводя пятно.
Вода окрасилась в розовый цвет.
«Я ведь не какая-то леди белые ручки», — с лёгкой усмешкой подумала я, вспоминая все те лишения и трудности, через которые мне пришлось пройти.
Могу и сама.
Выкрутив бельё, я развесила его сушиться на перекладине душа.
Проблема была решена. Оставался лишь лёгкий осадок смущения от того, что пришлось поднимать из-за этого такой шум. Но, с другой стороны, это была всего лишь одна из многих странностей нашей новой, дикой жизни.
Я вышла из ванной, чувствуя себя уже гораздо спокойнее и собраннее. Быстро надела лёгкую теннисную юбку и топик, наскоро поправила волосы.
В этот момент дверь в спальню открылась, и зашёл Амадо.
— Завтракать, — объявил он коротко, его взгляд скользнул по мне, оценивая, но без намёка на утренний инцидент.
Казалось, вопрос с прокладками был для него просто решённой логистической задачей.
— А где мы будем завтракать?
Он не ответил сразу, лишь жестом показал мне идти за собой.
Мы прошли через гостиную и вышли через другую дверь.
Она вела на просторную деревянную веранду, расположенную сбоку от лоджа.
Прямо перед нами, под навесом из соломы, стоял стол, накрытый на двоих. А за ним не было ни стен, ни сетки. Только низкое деревянное ограждение, а дальше — бескрайняя саванна, уходящая к горизонту. Утреннее солнце золотило траву, а вдалеке всё ещё виднелись слоны у водопоя.
— Здесь, — сказал Амадо просто, подтягивая для меня стул.
Я села, не в силах отвести взгляд от открывающегося вида.
Завтракать, глядя на африканскую саванну, слыша пение птиц и чувствуя лёгкий ветерок...
Это было сюрреалистично и невероятно прекрасно.
Даже после всего, что было, этот момент казался чистым, настоящим подарком.
Мы начали завтракать.
Я ела свежий ананас, глядя, как стадо антилоп неспешно пересекает равнину вдали.
Амадо отпил глоток кофе, затем достал свой телефон, прицелился и сфотографировал открывающийся вид.
— Кому отправишь? — спросила я из чистого любопытства, разламывая круассан.
Он не поднимая глаз, пальцами увеличивал масштаб на экране.
— Выставлю в инстаграм, — невозмутимо ответил он.
Я поперхнулась крошками и расхохоталась.
— У тебя инстаграм есть? — это прозвучало так же нелепо, как если бы он сказал, что коллекционирует плюшевых мишек.
Он наконец поднял на меня взгляд, и на его лице появилась надменная, акулья ухмылка.
— Да. Есть. — Он отложил телефон и сделал паузу для драматизма. — И я популярный. У меня два миллиона подписчиков. — Он отхлебнул кофе, глядя на меня поверх края чашки. — Ты сидишь за столом со звездой, Астра. Держись покрепче.
Я смотрела на него, на этого человека, который мог одним телефонным звонком устроить кровавую баню, а другим — выложить в соцсеть фото саванны с хэштегом #утровсафари.
Абсурдность ситуации была настолько оглушительной, что я снова засмеялась, на этот раз уже не сдерживаясь.
— И что же ты там выкладываешь, о великая звезда? — поинтересовалась я, подпирая подбородок рукой. — Фото своих жертв с забавными фильтрами?
— В основном, — он пожал плечами с наигранной скромностью, — Эстетичные фото еды, виды из окна моего кабинета, иногда карибские пляжи для разнообразия. Моя аудитория ценит стиль и загадочность.
Он говорил это с такой серьёзностью, что было невозможно понять, шутит он или говорит на полном серьёзе.
Возможно, и то, и другое.
Это был Амадо во всей своей противоречивой красе — убийца и инфлюенсер в одном лице.
И, чёрт возьми, это было до безумия притягательно.
— Покажи, — резко сказала я, протягивая руку.
Он, не колеблясь, разблокировал телефон и протянул его мне, с тем видом, будто вручал мне ключи от сейфа с компроматом, а не доступ к своему инстаграму.
Я взяла устройство и стала листать.
Первое, что бросилось в глаза — изысканная, почти минималистичная эстетика.
Никаких селфи.
Только тщательно выверенные кадры:
Чашка кофе на фоне панорамного окна с видом на ночную Барселону. Дорогие часы на запястье, лежащем на открытом глянцевом журнале. Тень человека в идеально сидящем костюме на мокрой после дождя мостовой. Вид с высоты на бассейн с бирюзовой водой где-то на тропическом острове.
Подписи были лаконичными, часто на испанском или английском, и состояли из одного-двух слов или коротких, загадочных фраз.
Никаких лиц. Никаких намёков на его настоящую деятельность.
Только намёки на роскошь, власть и недоступность.
— «Искусство уединения», — прочитала я вслух одну из подписей под фото пустого пляжа на закате. — Серьёзно?
Он пожал плечами, доедая свой круассан.
— А что? Звучит глубокомысленно. Люди это любят.
Я прокрутила ниже.
Фотографии собирали десятки, а иногда и сотни тысяч лайков. Комментарии пестрели восторженными возгласами на разных языках, догадками о том, кто этот таинственный владелец аккаунта, предложениями о сотрудничестве.
Я подняла на него взгляд, не в силах скрыть изумлённую ухмылку.
— Два миллиона человек следят за тобой, чтобы посмотреть на тени и кофе?
— Они следят за атмосферой, — поправил он меня с лёгким пренебрежением. — За намёком на жизнь, которую они никогда не смогут себе позволить. Это более мощный инструмент, чем прямая угроза. Это — призрачная мечта. А мечтами управлять проще всего.
Он говорил об этом с холодной, аналитической отстранённостью, как о ещё одном виде оружия в своём арсенале.
Амадо Баскес был не просто боссом мафии. Он был брендом. И его инстаграм был частью этого бренда — идеально отполированной, безупречной и абсолютно пустой скорлупой, за которой скрывалось настоящее чудовище.
И, возможно, это было самой жуткой его стороной.
— Амадо, — начала я, все ещё листая его безупречную, но бездушную ленту. — Твои глаза — это тоже эстетика.
Он поднял на меня взгляд, его разноцветные зрачки сузились от любопытства.
— Выстави как-нибудь селфи, — продолжила я, поймав его взгляд и указывая на него телефоном. — Либо чисто глаза крупным планом. На фоне чего-то тёмного. Бархата, может быть или просто в полумраке.
Он задумался на секунду, его взгляд стал аналитическим, будто он оценивал моё предложение с маркетинговой точки зрения.
— Слишком откровенно, — наконец заключил он, отхлёбывая кофе. — Слишком лично. Моя аудитория ценит намёк. Загадку. Глаза... Они слишком многое выдают.
— Именно поэтому это и сработает, — парировала я. — Это будет выглядеть как прорыв. Как будто ты на секунду приоткрыл завесу. Они сойдут с ума. Будут гадать, что скрывается за этим взглядом. — Я ухмыльнулась. — А мы-то с тобой знаем.
Он медленно поставил чашку, и на его губах появилась медленная и опасная улыбка.
— Ты становишься опасной, Астра, — прошептал он, и в его голосе прозвучало одобрение.
Он смотрел на меня, и в его разноцветных гладах плясали огоньки — смесь восхищения, одержимости.
— Допустим, — я не отступала, настойчиво тыча в его сторону его же телефоном. — Сейчас я тебя сфоткаю, а точнее твои глаза.
Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его поза была неприступной.
— Нет.
— Да! — я сделала вид, что навожу на него камеру.
— Нет, — его голос стал плоским, окончательным. В нём не было злости, но было твёрдое, неоспоримое сопротивление.
Он действительно не хотел.
Я опустила телефон, изучая его.
Он смотрел куда-то в сторону, на саванну, но его взгляд был обращён внутрь себя. Возможно, для него его глаза были не «эстетикой», а шрамом.
Напоминанием о его инаковости, о том, что он всегда был и будет другим.
Выставить это напоказ, даже в такой завуалированной форме, для него было равносильно тому, чтобы обнажить самую уязвимую часть себя перед миллионами незнакомцев.
Я медленно положила телефон на стол.
— Ладно, — сказала я тихо. — Не надо.
Он перевёл на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло удивление, что я так легко отступила.
— Но они и правда красивые, — добавила я просто, глядя прямо на него. — Не для инстаграма. Просто так.
Он не ответил. Просто смотрел на меня, и суровая складка между его бровей понемногу разгладилась.
— Почему ты так относишься к своим глазам? — спросила я, отодвигая тарелку.
Он поморщился, словно от неприятного воспоминания, и отпил кофе, прежде чем ответить.
— Гетерохромия мне не нравится.
— Но ведь это очень красиво, — мягко настаивала я. — Они уникальные.
— Это делает тебя не таким, как все, — его голос прозвучал резко, с отголоском старой, детской обиды. — Как уродца. Как ошибку природы.
— Ты и по факту не такой, как все, — парировала я, пожимая плечами. — Мафиозный босс. Убийца. Безумец. Твоя уникальность не во внешности, Амадо. Она внутри. А глаза... Они просто зеркало. Необычное зеркало.
— Но это не лечится, — он ткнул пальцем в свой собственный висок, его взгляд стал острым. — Я имею в виду именно внешность, Астра. Всё остальное... Власть, деньги, страх... Это можно контролировать. А это — нет. Это всегда со мной. С самого детства. Я выгляжу как ошибка природы, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала не манипуляция, а горькая, выстраданная уверенность.
Я резко встала.
— Это не ошибка, — сказала я твёрдо и подошла к нему. Я встала рядом, заставив его поднять на меня взгляд. — Мне очень нравятся твои глаза. Такое встретишь не каждый день. Ещё эти русые волосы с тёмными прядями... — моя рука сама потянулась и коснулась его виска, проводя по прядке, в которой смешались светлые и тёмные волосы. — Ты просто... Понимаешь... Незабываемый.
Он замер, его разноцветные глаза широко распахнулись, уставившись на меня. В них не было ни ярости, ни насмешки — лишь глубокая, обезоруживающая растерянность.
Он привык, чтобы его боялись, ненавидели, уважали за силу и жестокость.
Но... Чтобы его особенность, которую он сам всю жизнь ненавидел, кто-то мог назвать «незабываемой»?
Он просто смотрел на меня, и по его лицу пробежала тень, будто какая-то древняя, затвердевшая скорлупа внутри него дала крошечную трещину.
— Потому ты очень красив, Амадо, — сказала я тихо, но чётко, не отводя руку от его виска. — И внешне, и внутренне. Да, твоё внутреннее — это сложный, тёмный лабиринт. Но он — часть тебя и он тоже по-своему прекрасен.
Я сделала паузу, глядя прямо в его разноцветные глаза, пытаясь донести до него каждое слово.
— Твой инстаграм... — я кивнула в сторону лежащего на столе телефона, — Может стать совершенно другим, если ты примешь себя. Не как бренд, а как человека. Если ты начнёшь выкладывать фотографии не теней и намёков, а своего лица. Твоего настоящего лица.
Он медленно покачал головой, но в его взгляде уже не было прежнего категоричного отказа.
— Они увидят уродца, — прошептал он, и в его голосе снова прозвучала та самая, ранимая уверенность.
— Они увидят того, кого никогда не видели раньше, — парировала я. — Тайну, которая наконец-то открылась и они сойдут с ума. Не от страха, а от восхищения. Потому что то, что ты считал своим проклятием, на самом деле — твоя самая большая сила. Она делает тебя не просто боссом. Она делает тебя иконой.
Он задумался, его взгляд скользнул по моему лицу, затем устремился куда-то вдаль, за мою спину, в бескрайнюю саванну.
Он взвешивал мои слова, примерял на себя эту новую, невероятную реальность, в которой его «уродство» могло стать его короной.
— Иконой...
— Да, — подтвердила я, и мои пальцы мягко провели по его щеке. — Просто позволь им увидеть.