Его солнце. Безумная.

Сегодня мы уже собирались в эту Африку.

Воздух в особняке был наполнен непривычной суетой — не тревожной, а скорее предвкушающей. Где-то вдалеке слышались шаги охраны, переносившей чемоданы, приглушённые голоса, отдающие распоряжения.

Меня смущало одно.

Не то чтобы я на это сейчас обращала внимание, отгоняла навязчивую мысль, но она тихо сидела в глубине сознания, как заноза.

Месячных нет.

Логика подсказывала, что это просто от стресса. От всего, что произошло — побег, чёрный рынок, аукцион, наша сломленность и это хрупкое перемирие. Организм просто сбился с ритма.

И я упрямо склонялась к этой версии, не позволяя себе думать о другом.

Амадо сидел на корточках передо мной, пока я сидела на краю кровати.

Он был одет в простые белые шорты и белую же футболку, на голове — солнцезащитные очки, сдвинутые на лоб. Выглядел он странно беззаботно. Не так, как раньше. Без намёка на свой фирменный костюм и смертоносный шик.

Он сосредоточенно, с хирургической аккуратностью, намазывал охлаждающую мазь на швы на моём бедре. Его пальцы были тёплыми и удивительно нежными.

Я же была одета во что-то легкое и практичное — короткую теннисную юбку и простой топик. Волосы собрала в высокий конский хвост, чтобы не мешали в предстоящей дороге.

— Не больно? — он поднял на меня взгляд, и в его разноцветных глазах читалась не мания, а простая, человеческая забота.

Я покачала головой, и он снова склонился над своей работой.

Мы молчали, но тишина между нами была уже иной — не тяжёлой и взрывоопасной, а спокойной, почти мирной.

Мы собирались в Африку.

И в этой безумной, внезапной реальности было что-то такое, что заставляло отодвигать все тревоги и просто дышать полной грудью.

После того как он закончил с мазью, мы обулись — он в простые кроссовки, я в лёгкие сандалии — и вышли из особняка.

Солнце уже припекало, предвещая жаркий день.

Чёрный внедорожник с тонированными стёклами ждал у подъезда, его двигатель работал почти бесшумно.

Мы сели на заднее сиденье, дверь захлопнулась, и машина плавно тронулась, оставляя за собой особняк — место, где было столько боли, безумия и чего-то ещё, того, что теперь пыталось прорасти сквозь пепел.

Я смотрела в окно на уплывающие улицы Барселоны, чувствуя лёгкое головокружение от внезапности всего происходящего.

Затем перевела взгляд на Амадо.

Он откинулся на спинку сиденья, его поза была расслабленной, но в глазах, скрытых за тёмными стёклами очков, я уловила лёгкую, непривычную для него неуверенность.

— Куда именно мы летим? — спросила я, нарушая тишину в салоне. — Африка — это континент, и она большая.

Он повернул ко мне голову, и уголок его губ дрогнул в лёгкой, смущённой улыбке.

— В Кению, — ответил он после небольшой паузы. — В национальный парк Масаи-Мара. Говорят, там... — он запнулся, подбирая слова, будто описывая нечто совершенно незнакомое, — Там можно увидеть миграцию антилоп гну и львов. И саванну.

Он произнёс это с такой серьёзностью, как будто речь шла о важнейшей стратегической операции, а не о сафари. И в этой его серьёзности, в этой попытке подарить мне что-то простое и настоящее, было такое, от чего сжималось сердце.

Он пытался.

— Кения, — повторила я, и на моих губах сами собой растянулась лёгкая, почти неуловимая улыбка.— Значит, Кения.

Он кивнул, коротко и деловито, но в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок.

Машина вскоре остановилась в аэропорту, минуя основные терминалы.

Мы вышли, и несколько человек из его охраны, одетых уже в более неформальную, но всё же скрывающую оружие одежду, молча сопроводили нас к трапу частного самолёта.

Белый, строгий лайнер ждал, сверкая на солнце.

Я первой поднялась по трапу, чувствуя, как лёгкий ветерок треплет волосы, выбившиеся из хвоста. В салоне пахло свежестью и дорогой кожей. Я плюхнулась на ближайшее мягкое кресло у иллюминатора, сбросив сандалии и поджав под себя ноги.

Усталость от последних дней и нервное напряжение начинали понемногу давать о себе знать.

Амадо сел рядом, но не вплотную, оставив между нами пространство.

Он снял очки, положил их на стол, и провёл рукой по лицу. Он выглядел уставшим, но не так, как раньше — не измотанным яростью, а скорее опустошённым после бури.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде читался немой вопрос, который он не решался задать вслух: «Ты уверена?»

Я не сказала ничего, просто повернулась к иллюминатору, глядя на пробегающих за стеклом техников.

Но моё молчание было ответом.

Мы оба знали, что назад дороги нет.

Только вперёд.

Самолёт давно набрал высоту и летел ровно, лишь изредка подрагивая в потоках воздуха.

Я сидела, уставившись в иллюминатор на бесконечную белую пелену облаков, но краем глаза видела Амадо.

Он сидел неподвижно, его взгляд был устремлён в никуда, а веки казались тяжёлыми. Он был усталым, закрытым, ушедшим в себя.

Скорее всего, из-за позавчерашнего — из-за того срыва, слёз, той бури, что выплеснулась из него и захлестнула нас обоих.

Что-то внутри дрогнуло. Та самая преграда, что я так тщательно выстраивала — из обиды, гнева, самосохранения, — вдруг показалась ненужной и хрупкой.

Она мешала дышать.

Я не стала ничего говорить. Просто убрала подлокотник между нашими креслами. Движение было плавным, решительным. Затем я повернулась к нему, схватила его за шею и потянула к себе.

Он не сопротивлялся, позволил мне устроить его голову у себя на груди. Его тело на мгновение напряглось, а затем полностью обмякло, отдаваясь этому прикосновению.

Я обвила его ногами, зафиксировав его в этом положении, и одной рукой принялась медленно, ритмично гладить его по голове, пальцы водили по его волосам, расчёсывая пряди.

Он не сказал ни слова. Только глубже уткнулся лицом в мою грудь, его дыхание стало ровнее, глубже.

Вся его мощь, всё его безумие и ярость растворились в этой тишине, уступив место простой, человеческой потребности в тепле и покое.

И я, гладя его по голове, чувствовала, как не только он, но и я сама понемногу оттаиваю.

Я наклонилась и мягко коснулась губами его виска. Кожа была тёплой, чуть влажной от недавнего напряжения.

Он вздрогнул, едва заметно, и его рука, лежавшая безвольно на коленях, непроизвольно сжалась в кулак, но он не отстранился.

Я обнимала его крепко-крепко, так, что, казалось, наши рёбра вот-вот соприкоснутся.

В эти моменты я чувствовала, как всё его тело, всё его существо впитывает это объятие, как губка — воду.

Затем я слегка отпускала хватку, дав ему возможность дышать, и снова сжимала, как будто боялась, что он рассыплется, если я хоть на секунду ослаблю хватку.

Моя ладонь, та самая, что только что гладила его голову, медленно скользнула вниз по его спине.

Я чувствовала под тонкой тканью футболки знакомый рельеф мышц, напряжение, которое понемногу начало уступать под моими плавными, круговыми движениями.

Я гладила его спину, как когда-то.

Он не говорил ничего. Просто дышал, его дыхание становилось всё глубже и размереннее, а тело тяжелело, всё больше отдаваясь моим объятиям.

— Это я должен так делать, — его шёпот прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в мою грудь. — После всего... Что я сделал...

Его голос дрогнул и оборвался. Он не договорил, но незаконченная фраза висела в воздухе между нами, тяжелая и безмолвная.

После всего, что я сделал с тобой.

После боли, унижения, предательства. После той пропасти, которую он сам же и вырыл.

Его рука сжала складку на моей юбке, пальцы впились в ткань с отчаянной силой, будто он пытался ухватиться за реальность, за то, что это действительно происходит — что я здесь, что я держу его, а не отталкиваю.

Я не стала спорить. Не стала говорить, что всё в порядке, потому что это была бы ложь. Вместо этого я просто прижала его ещё крепче, позволив своему молчанию стать ответом.

Мои пальцы продолжали свои неторопливые круги на его спине, смывая не только мышечное напряжение, но и ту тяжесть вины, что давила на него.

Он был прав.

В какой-то другой, справедливой вселенной, возможно, так и было бы. Но в нашей, искажённой и сломанной, иногда исцеление приходило из самых неожиданных мест. И сейчас его исцеление лежало на моих плечах, в моих руках.

И я была готова нести этот груз.

Потому что иначе мы оба бы рухнули.

Он медленно поднял голову и посмотрел на меня. Его разноцветные глаза, обычно такие пронзительные и насмешливые, сейчас были беззащитными и по-детски ясными. В них отражалась усталость, смущение.

Я заметила крошечную белую ворсинку, прилипшую к его ресницам у внешнего уголка глаза. Не говоря ни слова, я мягко, кончиком пальца, убрала её.

Он не моргнул, не отстранился. Просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько сложных, переплетающихся эмоций, что дыхание застряло у меня в горле.

Это был не взгляд босса мафии, не взгляд одержимого тирана. Это был взгляд человека, который увидел в другом человеке своё спасение и не знал, как с этим быть.

Мой палец, убрав ворсинку, на секунду задержался у его виска, ощущая тёплую, живую кожу. Затем я опустила руку, но наш взгляд так и не прервался.

В салоне самолёта, летящего в Африку, среди облаков, мы просто молча смотрели друг на друга.

Не знаю, что было дальше, ибо я уснула.

Последнее, что я помню, — это вес его головы на моей груди, ритмичное движение моей руки по его спине и густой, убаюкивающий гул самолётных двигателей.

Борьба внутри меня, война между Сарой и Астрой, напряжение последних дней, адреналин — всё это достигло пика и обрушилось, сменившись тяжёлой, бездонной усталостью.

Мои веки сомкнулись сами собой. Сознание поплыло, растворяясь в тёплой тьме.

Я не боролась со сном.

Я уснула, не отпуская его. А он, должно быть, так и остался лежать, прислушиваясь к моему дыханию, чувствуя, как моё тело постепенно полностью обмякло в его объятиях.

Меня разбудили. Не грубо, но настойчиво.

Я открыла глаза, и первое, что увидела, — волосы Амадо.

Он всё ещё спал, его голова лежала у меня на груди, а рука бессознательно сжимала складку моего топа. Он выглядел безмятежным, молодым, все морщины напряжения сгладились.

— Мы прилетели, — тихо, но чётко сказал один из его людей, стоявший в проходе.

Я кивнула, чувствуя, как всё тело затекло от долгой неподвижности. Осторожно потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, а затем принялась будить Амадо.

— Амадо, — прошептала я, мягко тряхнув его за плечо.

Он нахмурился во сне, издал недовольный горловой звук и упёрся лицом мне в грудь, зарываясь глубже, как ребёнок, не желающий просыпаться. Его выдох был горячим и влажным сквозь тонкую ткань.

Ну всё, проблема пошла.

— Амадо, мы прилетели, — сказала я чуть громче, снова покачивая его.

— Ещё чуть-чуть... — выдохнул он сонно, его голос был густым и размытым.

— Амадо, нам надо вставать, просыпайся, — настаивала я.

Он с неохотой поднял голову, открыл один глаз — тот, что карий, — и посмотрел на меня сквозь дремотную пелену. Взгляд был мутным, несфокусированным. Подержав его на мне пару секунд, он с глухим стоном снова улёгся на прежнее место, будто решив, что это всего лишь дурной сон.

— Амадо... — протянула я, уже с оттенком смешного отчаяния в голосе, и принялась нежно тереть его спину, пытаясь вытащить из объятий Морфея.

Я решила сменить тактику и начала медленно, но неуклонно приподниматься, пытаясь выскользнуть из-под него.

— Куда? — его голос прозвучал резко и внезапно бодро, хотя глаза были ещё закрыты. Его рука инстинктивно сжала моё бедро, удерживая на месте.

— Вставай, — сказала я, пытаясь высвободиться.

— Мы спим, — проворчал он, его слова были слегка неразборчивыми. — Скажи этим засранцам, что мы спим. Пусть ждут.

Я вздохнула, но внутри меня что-то ёкнуло от этой его внезапной, сонной капризности. Это было так далеко от привычного образа властного босса.

— Амадо! Львы ждут!

Это подействовало.

Он застонал — долго, театрально, как человек, которого вытаскивают из самой блаженной бездны, — и начал подниматься.

Это было зрелище.

Он потягивался, как большой, ленивый кот: его позвоночник издал серию тихих щелчков, могучие мышцы спины и плеч напряглись, вырисовываясь под тканью.

Он потянулся так, что казалось, вот-вот услышишь, как растягиваются сухожилия. Затем он медленно опустил руки и, наконец, открыл оба глаза. Они всё ещё были сонными, но в них уже появлялось осознание происходящего.

— Львы, говоришь? — пробормотал он, проводя рукой по лицу. — Ну, если львы ждут... Тогда ладно.

Мы вышли из самолёта, и меня тут же окутал воздух Кении.

Он был густым, тёплым и невероятно насыщенным — запахом нагретой земли, какой-то сладковатой пыльцы, далёкого дыма. Он ударил в лицо, заставляя сделать первый, непривычно глубокий вдох.

Амадо шёл рядом, и вид у него был до ужаса сонный.

Он едва переставлял ноги, его плечи были опущены, а взгляд, обычно такой острый, сейчас был мутным и отсутствующим.

Одна его щека заметно покраснела и была испещрена следами от ткани моего топа — он отлежал её, проспав всю дорогу на мне. Его обычно безупречные волосы были растрепаны в милые, беспорядочные прядки, торчащие в разные стороны.

Он напоминал большого, невыспавшегося и слегка помятого хищника, которого только что вытащили из берлоги.

И, глядя на него, на эту его непривычную, комичную уязвимость, я не смогла сдержать лёгкую улыбку.

Всё это — частный самолёт, охрана, бегство от прошлого — казалось таким нереальным на фоне этого простого, человеческого момента: сонный мужчина с отлежанной щекой, впервые вдыхающий воздух Африки.

Мы спустились по трапу и сели в ожидавший нас внедорожник — высокий, пыльный, с потрёпанными колёсами, явно привыкший к здешним дорогам.

Дверь захлопнулась, отсекая палящий зной, и машина тронулась, подбрасывая на кочках грунтовой дороги.

Я смотрела в окно, пытаясь разглядеть что-то кроме выжженной солнцем равнины и редких, приземистых деревьев. Воздух внутри салона был прохладным от кондиционера, но сквозь стекло всё равно пробивалось тепло.

Амадо, кажется, наконец-то начал приходить в себя. Он провёл рукой по лицу, сглаживая растрёпанные волосы, и потянулся, вызывая новый хруст в суставах.

— А где мы будем жить?

Он повернулся ко мне, и в его глазах, уже более осознанных, мелькнула тень прежней, хитрой ухмылки.

— В лодже, — ответил он. — Не в отеле. Настоящий лодж. В самом сердце парка. — Он сделал паузу, глядя на моё заинтересованное лицо. — Там нет стеклянных стен. Только сетка от комаров. Ночью, говорят, слышно, как гиены смеются. А по утрам... — он кивнул в сторону окна, — К водопою могут прийти слоны.

Его слова рисовали в воображении картины, столь далёкие от всего, что я знала — от мраморных залов, оружейного лязга и запаха страха.

Это звучало одновременно и пугающе, и невероятно притягательно.

Жить в самом сердце дикой природы, засыпать под рык львов и просыпаться от трубления слонов.

Это было безумием.

Но после всего пережитого, возможно, именно такое безумие нам и было нужно.

— А там не страшно? — спросила я, глядя на бескрайнюю, колышущуюся на ветру траву за окном. Вопрос выскользнул сам собой, наивный, почти детский. — Нас не съедят?

Амадо повернулся ко мне, и его разноцветные глаза сузились в знакомой, хищной ухмылке, но на этот раз в ней не было угрозы — лишь азарт и обещание приключения.

— Страшно? — переспросил он, и в его голосе зазвучали низкие, весёлые нотки. — Конечно, страшно. Это же дикая природа, Астра. Здесь всё по-настоящему. — Он откинулся на спинку сиденья, закинув руку за мою спину. — Но съедят? Вряд ли. Лодж охраняется, гидов нанимают не просто так. Они знают, как вести себя со львами и куда не стоит совать свой любопытный нос.

Он наклонился ко мне чуть ближе, и его шёпот стал интимным, доверительным.

— Но если очень повезёт... Может, увидим леопарда на дереве или услышим, как охотятся львы. Это стоит маленького страха, не так ли?

Я посмотрела на его лицо — оживлённое, заинтригованное, с отпечатком на щеке — и снова на бескрайнюю саванну за стеклом.

Страх был.

Но он был другим — не парализующим страхом перед человеческой жестокостью, а лёгким, щекочущим нервы предвкушением перед лицом чего-то величественного и настоящего.

— Думаю, да, — тихо ответила я. — Стоит.

Через некоторое время, после тряски по ухабистой дороге, мы наконец-то въехали на территорию парка.

Пейзаж за окном сменился — появилось больше деревьев, вдалеке блеснула извилистая лента реки.

Внедорожник замедлил ход и наконец остановился.

Амадо, который уже полностью проснулся и с интересом смотрел по сторонам, тронул меня за локоть и указал пальцем вперёд.

— Вон он, — сказал он просто, но в его голосе слышалась плохо скрываемая гордость, будто он показывал мне своё самое ценное владение.

Я последовала за его взглядом.

Среди акаций и высоких трав стоял лодж, но это было не просто здание. Это было низкое, вытянутое строение из тёмного дерева и камня, которое казалось продолжением земли. Соломенная крыша почти сливалась с цветом выжженной травы.

Он выглядел прочно, надёжно и совершенно естественно в этом диком пейзаже.

Но самое захватывающее было впереди.

Вместо сплошной стены, та сторона лоджа, что выходила на реку, была открыта — огромное пространство закрывала лишь плотная противомоскитная сетка.

Сквозь неё открывался совершенно беспрепятственный вид на водопой и бескрайнюю саванну за ним.

— Там нет стены, — прошептала я, не в силах отвести взгляд.

— Там нет стены, — подтвердил Амадо, и его губы тронула улыбка. — Только сетка и Африка.

Мы вышли из внедорожника, и меня снова окутал горячий, густой воздух, на этот раз пахнущий ещё и древесной смолой и пылью с соломенной крыши.

Я почти побежала к низкому входу в лодж, не в силах сдержать нетерпение.

— А там сейчас есть кто на водопое?! — быстро, почти задыхаясь, спросила я, оглядываясь на Амадо, который шёл за мной с более спокойной, но не менее заинтересованной ухмылкой.

— Сейчас посмотрим.

Мы зашли внутрь.

Прохладная тень и запах полированного дерева встретили нас.

Охранники и персонал молча принялись разгружать наши чемоданы, но я почти не обратила на них внимания.

Мои ноги сами понесли меня вглубь просторной гостиной, прямо к той самой гигантской противомоскитной сетке, заменявшей стену.

Я подошла вплотную, упершись ладонями в прочные ячейки, и замерла, вглядываясь в пейзаж за ней.

Вода в реке медленно текла, поблёскивая на солнце. Напротив, на плоском илистом берегу, стояло стадо зебр. Они пили воду, их полосатые бока подрагивали, а уши постоянно поводили, улавливая каждый звук. Немного поодаль несколько импал с изящными рогами нервно поглядывали по сторонам.

Никаких стекол. Никаких барьеров.

Только тонкая сетка отделяла меня от дикой, дышащей жизни.

Я стояла, не в силах оторвать взгляд, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с этим древним ритмом.

Это было именно то, что нам было нужно.