36. Иной.
Машина бесшумно остановилась у знакомых кованых ворот.
Я вышла первой, не дожидаясь, когда откроют дверь. Первым делом я наклонилась, сняла эти дурацкие каблуки и с силой швырнула их в разные стороны, в темноту сада. Один угодил в куст с глухим шуршанием, второй отскочил от ствола дерева. Острая, дергающая боль пронзила бедро, и я на мгновение замерла, стиснув зубы.
Амадо вышел следом.
Он молча подошёл, снова взял меня за руку — уже не так грубо, но с той же неумолимой решимостью — и повёл к особняку.
Мы вошли внутрь.
Он не повёл меня в спальню, не толкнул в какую-нибудь комнату для допроса. Он провёл меня на кухню.
Приглушённый свет над столешницей заливал помещение жёлтым светом.
Он подвёл меня к кухонной тумбе, развернул и без лишних слов усадил на холодную столешницу.
Затем, его движения были резкими и практичными, он задрал подол короткой юбки, обнажив моё бедро.
И уставился.
Его взгляд был прикован к тому месту, где когда-то красовалась его «удавка» — выжженный знак собственности. Теперь там был только свежий, неровный шов, красный и воспалённый, пересекающий кожу.
След моего отчаяния и его стёртой метки.
Он смотрел на него так, будто видел не шрам, а собственную неудачу, провал, дыру в той реальности, что он для себя выстроил.
— Зачем? — его голос прозвучал приглушённо, будто вырвался против его воли.
Он не смотрел мне в глаза, его взгляд был прикован к шву, впиваясь в каждый стежок, в каждую след канувшую частичку его власти.
— Это очищение от грязи, — ответила я ровно. — От той грязи, в которую ты меня окунул.
Он медленно поднял на меня глаза. В его разноцветных зрачках плескалась настоящая буря — боль, ярость.
— Я ведь был солнцем... — прошептал он, и в его голосе прозвучала не привычная мания, а сломленная, почти детская уязвимость.
Жалость, острая и нежеланная, кольнула меня где-то глубоко внутри, но я тут же задавила её.
Я не позволю ему снова меня обмануть.
— Ты предал меня, — сказала я, и на этот раз мой голос приобрёл металлический отзвук. — Не с той девушкой в постели. Ты предал меня по-настоящему. Ты позволил мне поверить, что я могу быть для тебя чем-то большим, чем вещью. А потом сам же доказал, что я — всего лишь вещь. Заменяемая.
— Я каюсь, — выдохнул он, и это прозвучало так неестественно из его уст, так чуждо для него — признавать свою вину.
— Уже поздно, — отрезала я, отводя взгляд в сторону, к темному окну. — Слишком поздно, Амадо.
— Что мне сделать? — его голос сорвался, в нём зазвучала отчаянная, почти животная мольба, которую я никогда от него не слышала. — Назови что угодно. Что угодно, Астра! Что мне сделать, чтобы ты простила?
Я медленно повернула к нему голову и встретилась с его взглядом.
— Ничего, — прошептала я. — Мне от тебя ничего не нужно. Я не прошу тебя ни о чём. Потому что просить можно у того, кто способен дать. А ты умеешь только брать. И даже твоё покаяние — это просто ещё одна форма обладания.
— Пожалуйста, Астра... — его голос сорвался на низкий, хриплый шёпот, полный такой нагой, неприкрытой агонии, что по коже побежали мурашки. Он не умолял, он ломался. — Пожалуйста...
Он опустил голову, и его лоб упёрся в моё колено. Его плечи напряглись, пальцы, всё ещё сжимающие мои бёдра, задрожали.
— Пожалуйста, — повторил он, и это слово прозвучало уже как стон, вырванный из самой глубины. — Не уходи. Не заставляй меня снова гореть в одиночестве.
Я сидела неподвижно, чувствуя тепло его кожи, слушая его прерывистое дыхание.
В горле стоял ком, и мне до боли хотелось протянуть руку, коснуться его волос, сказать, что всё будет как раньше, но это было бы ложью.
Потому что «как раньше» — это ад, в котором я добровольно топила себя, называя его любовью.
— Я не могу... — начала я, и мой голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. — Я не могу снова стать твоей тенью, Амадо. Той, что существует только в отражении твоего безумия.
Он резко поднял голову. Его глаза, влажные и по-настоящему испуганные, впились в меня.
Он плакал...
— Ты не тень! — он почти крикнул это, его пальцы впились в мои бёдра сильнее. — Ты... Ты была... Единственным светом, который я видел в этой тьме! Единственной, кто заставлял меня чувствовать что-то кроме ярости и голода!
— И что ты с этим сделал? — спросила я тихо, и в моём голосе прозвучала не упрёк, а горькая усталость. — Ты позволил этому свету угаснуть. Сам. Своими руками.
По его лицу пробежала судорога, и он снова опустил голову, спрятав лицо в складках моей одежды.
— Я знаю, — прошептал он в ткань, и его голос был приглушённым, разбитым. — Я знаю... Чёрт возьми, я знаю...
— Ничего уже не изменишь, — произнесла я, и слова прозвучали как приговор, холодный и окончательный.
Они повисли в тишине кухни, густой и невыносимой.
Он резко вскинул голову. В его глазах, таких разных и всегда таких ярких, теперь бушевала настоящая паника.
— Нет! — это был уже не шёпот, а сдавленный крик, полный отчаяния. — Нет... Не становись пустой...
Одной рукой он отпустил моё бедро и схватил меня за подбородок, не больно, но властно, заставляя смотреть на него.
— Не становись призраком, пожалуйста, Сара, — он произнёс моё настоящее имя, и оно прозвучало как мольба, как заклинание против той пустоты, что он видел во мне. — Не оставляй мне в моём одиночестве...
Его голос сорвался, и он снова опустил лоб на моё колено.
— Когда я уже привык быть с тобой...
Я сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его горячие слёзы просачиваются и обжигают кожу.
Этот всесильный, безумный тиран, который ломал судьбы и диктовал правила, сейчас рыдал у моих ног, боясь остаться один в своём аду.
И я понимала, что часть этого ада создала я сама, позволив ему приблизиться, позволив ему поверить, что он может быть чем-то большим, чем монстром.
Но понимание не означало прощения и боль не означала любви.
Я медленно подняла руку и коснулась его волос. Пальцы погрузились в пряди, ощущая их шелковистую грубость.
Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.
— Слишком поздно для просьб, Амадо, — прошептала я, и мой голос был тихим, но твёрдым. — Слишком поздно для «пожалуйста». Ты сжёг все мосты сам и теперь нам обоим придётся жить в этом пепле.
— Я готов сделать всё, — его голос был глухим, приглушённым. Он потерся лицом о мои колени, как израненное животное, ищущее хоть каплю утешения. — Что ты хочешь... Скажи мне...
Он сделал паузу, и когда заговорил снова, слова вырывались хрипло, с надрывом, будто он выплёвывал их вместе с собственной душой:
— Я понимаю... Что я инвалид. Дефектный человек. Что я монстр.
Он поднял на меня взгляд, и слёзы оставляли мокрые следы на его щеках. В его глазах не было ни самолюбования, ни попытки вызвать жалость.
— Я понимаю, что не стану для тебя хорошим. Что всегда буду всё ломать, к чему прикоснусь... — его пальцы сжали складки на моей одежде. — Но я не могу без тебя. Я развалюсь на куски, Сара. Я превращусь в ту самую грязь, из которой ты пытаешься очиститься.
Он снова опустил голову, и его плечи содрогнулись.
— Просто дай мне шанс. Любой. Назови цену. Я заплачу. Я отдам всё.
— Свободу, — выдохнула я.— Отпусти меня.
Он замер на секунду, будто не поверив услышанному. А потом его голова резко замоталась из стороны в сторону, как у безумного.
— Нет... — это было даже не слово, а хриплый, надорванный звук. — Нет... Нет... Нет...
Он поднял на меня лицо, искажённое такой мукой, что стало больно смотреть.
— Не это... — он схватил меня за руки, сжимая их с отчаянной силой. — Всё что угодно, только не это. Не уходи... Я... Я сдохну без тебя, Сара. Я не переживу этого. Я сломаюсь окончательно.
Его пальцы дрожали, впиваясь в мои запястья.
— Возьми всё остальное. Мою власть, деньги, эту ебучую империю... Возьми меня... Как раба, как собаку, которую ты можешь бить, если захочешь... Но не уходи. Пожалуйста... Не проси меня отпустить тебя. Я не смогу.
Я смотрела ему в глаза.
— Я стану твоим ручным псом, — прошептал он, и слова выходили прерывисто, горько. — Твоей вещью. Всем, чем захочешь. Всем стану...
Он медленно, почти благоговейно, обнял меня, его сильные руки сомкнулись на моей спине не с грубой силой, а с трепетной, почти испуганной нежностью.
Его лицо уткнулось в изгиб моей шеи, и я чувствовала, как горячие слёзы капают на мою кожу.
— Я знаю, что у меня нет нормальной шестеренки, — его голос был приглушён моими волосами, хриплый от слёз. — Но её можно ведь поставить... Я научусь. Я стану для тебя хоть кем... Хоть тенью, хоть эхом... Только позволь мне остаться рядом. Не прогоняй меня.
Он дрожал, прижимаясь ко мне всем телом, словно я был его единственной опорой в рушащемся мире.
Он был человеком — сломленным, дефектным, как он сам сказал, — который умолял не о любви, не о прощении, а просто о праве существовать в моём поле зрения.
И от этой нагой, неприкрытой уязвимости у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.
— Нет...
Но он, казалось, даже не услышал или не захотел слышать. Его объятие стало чуть крепче, но не назойливым.
— Я не прошу тебя прощать меня сразу, — прошептал он прямо мне в шею, его губы едва касались кожи, а слова были горячими и влажными. — Для этого понадобится время... Я понимаю.
Он сделал паузу, глубоко вздохнул, вбирая мой запах.
— Я буду ждать. Я буду ждать хоть несколько лет... Хоть всю жизнь. Буду рядом. Буду дышать одним воздухом. Буду смотреть на тебя, даже если ты не захочешь смотреть на меня.
Он оторвался на сантиметр, чтобы встретиться с моим взглядом. Его разноцветные глаза были подёрнуты влажной пеленой, но в них горел странный, новый огонь — не безумие, а обет.
— Я научусь быть тем, кто тебе нужен. Не тем, кем я был. Тем, кем смогу стать. Ради тебя.
Моя рука, будто живя своей собственной волей, чуть приподнялась и легла поверх его руки, сжимавшей мою спину. Пальцы мягко, почти невесомо, погладили его напряжённые костяшки.
И тут же внутри меня всё взорвалось хаосом противоречий.
Сара, держись... Держись! Держи себя в руках! Он сломал тебя однажды, он сломает снова. Это его природа. Не поддавайся. Не позволяй этой уязвимости обмануть тебя. Это всего лишь другая форма манипуляции.
Но тут же, словно из самого глубинного, затоптанного уголка души, поднялся другой голос, тихий, но настойчивый.
Астра... Обними его... Обними... Он ломается. И ты единственная, кто видит это. Ты единственная, перед кем он позволяет себе быть таким.
Я застыла в этой тишине, разрываемая надвое.
Моя рука всё ещё лежала на его, чувствуя под ладонью биение его пульса — частого, неровного.
Его дыхание было горячим у меня на шее, а его тело, такое сильное и властное, сейчас дрожало в её объятиях, как тростинка на ветру.
Одна часть меня кричала о самосохранении, о необходимости бежать, пока не поздно.
Другая — молча тянулась к этому сломанному человеку, в котором она, вопреки всему, увидела что-то, достойное любви.
И посередине, между Сарой и Астрой, оставалась просто я — застывшая в нерешительности, с рукой на его руке, слушая тихие рыдания мужчины.
— Хочешь, мы уедем? — его шёпот прозвучал прямо у моего уха, обжигающе тихий и серьёзный. — Уедем из Испании... Отдохнём...
Он медленно отстранился, чтобы видеть моё лицо, его пальцы мягко скользнули с моей спины к плечам, не отпуская, но и не сжимая.
— Просто уедем с этого места... — он повторил. — Насколько ты хочешь? Сколько хочешь... Куда...
Он не договорил, оставив предложение висеть в воздухе, дав мне возможность закончить его мысль, вписать в неё своё условие, свою мечту.
Готовность бросить всё — свою империю, свою власть — ради призрачного шанса начать всё заново.
Я не смогла сдержаться.
Мои руки сами потянулись вперёд, обвили его шею и притянули его к себе, крепко-накрепко, чувствуя, как его напряжённое тело наконец обмякло в этом объятии.
Он издал сдавленный, почти детский вздох и зарылся лицом в моё плечо, его руки сомкнулись на моей спине, прижимая так, будто боялся, что я испарюсь.
Сторона Астры победила.
Она, та самая, что научилась любить его безумие и видеть в его тени своё солнце, взяла верх. Она не могла видеть, как он ломается, не могла отвернуться от этой нагой, отчаянной мольбы.
Но голос Сары ещё был в голове.
Тихий, ядовитый, полный предостережений.
Он сломает тебя снова. Он не изменится. Это всего лишь ещё одна маска. Ты ведёшься на ту же удочку, просто на другом крючке.
Я закрыла глаза, чувствуя тепло его кожи сквозь ткань, слушая, как его дыхание постепенно выравнивается.
Внутри шла гражданская война.
Одна часть кричала, что это ловушка, что я совершаю роковую ошибку, поддаваясь минутной слабости.
Другая — та, что стала Астрой, — цеплялась за эту хрупкую надежду, за возможность всё исправить, начать заново, вдали от этого проклятого места.
Пока я сидела на кухонной тумбе, обняв его, в тишине кухни, два голоса в моей голове вели безмолвную битву.
Астра держала его, дав ему опору.
А Сара стояла на страже, готовая в любой момент поднять тревогу.
— Амадо, — прошептала я, мои губы почти касались его уха.— Если ты хочешь уехать куда-то... Давай уедем.
Я сделала крошечную паузу, дав ему и самой себе выбор, лазейку для отступления.
— Если не хочешь, то останемся тут.
Он резко, почти судорожно, встряхнул головой, не отрываясь от моего плеча.
— Хочу, — его шёпот был горячим и безоговорочным. — Так хочу...
Я мягко провела рукой по его затылку, чувствуя, как дрожь понемногу покидает его тело.
— Куда хочешь?
— Хоть куда, — он выдохнул, и в его голосе послышалась тень прежней, беспечной решимости, но без привычной ярости. — Мальдивы, Швейцария, Тайланд, Китай... — он перечислял страны, и каждое слово звучало как заклинание, как обещание нового начала. — Всё, что хочешь... Германия...
Он замолчал, будто понимая, что варианты бесконечны, и от этого становилось одновременно и страшно, и невероятно легко.
— Всё, что выберешь ты, — закончил он.
Он был готов последовать за мной на край света, лишь бы я была рядом.
И в этой готовности была такая хрупкая, такая опасная надежда, что голос Сары в моей голове на мгновение окончательно смолк, заглушённый биением собственного сердца.
— Где тебе будет комфортно? — прошептала я, мои пальцы всё так же медленно водили по его затылку, успокаивая и его, и саму себя.
— Можем в жаркие... — он заговорил быстро, почти торопливо, как будто боялся, что я передумаю. — Африка... Египет...
Он продолжал перечислять.
Я мягко, но настойчиво прервала его, слегка отстранившись, чтобы посмотреть ему в глаза.
— Я спрашиваю, Амадо, — произнесла я чётко, вкладывая в каждое слово весь смысл. — Куда хочешь именно ты. Не я, а ты.
Его губы чуть приоткрылись, но ни звука не последовало. Казалось, сам вопрос поставил его в тупик. Всю свою жизнь он принимал решения, диктовал условия, подчинял себе обстоятельства. Но вопрос о его личном, истинном желании, не связанном с властью, контролем или мной, оказался для него самым сложным.
Он смотрел на меня с немым изумлением, будто я спросила его о чём-то на неизвестном языке.
Я увидела не босса мафии, а того самого мальчика, которого в двенадцать лет пометили раскалённым железом и заставили убивать.
— Я хочу... — он начал неуверенно, словно пробуя непривычные слова на вкус. — В Египет, — прошептал он чуть громче, и в его глазахх мелькнула искорка чего-то, отдалённо напоминающего детский восторг. — Кататься на верблюдах... Ходить по пустыне.
Он замолчал, будто прислушиваясь к собственным желаниям, которые так долго были похоронены под слоями ярости, боли и необходимости выживать.
— Хочу в Дубай, — продолжил он, и его голос приобрёл более твёрдые нотки. — Посмотреть на старый город... Не на эти стекляшки, а на то, что было до них.
Он снова сделал паузу, его взгляд стал задумчивым, устремлённым куда-то вдаль, за стены этой кухни.
— Хочу в Африку... — это прозвучало уже как мечта, тихая и сокровенная. — Увидеть саванну... Послушать, как рычат львы ночью...
Он выглядел почти растерянным от этого внезапного потока собственных, настоящих «хочу».
Я мягко коснулась его щеки, проводя большим пальцем по скуле, стирая след высохших слёз.
— Выбирай что хочешь, — прошептала я, и в моём голосе не было нетерпения, только поддержка. — У нас есть время. Мы можем успеть везде.
— Африка...
Я почувствовала, как его тело окончательно расслабляется в моих объятиях, напряжение медленно уходит, сменяясь странным, непривычным для него спокойствием.
— Значит, полетим туда, — просто сказала я.