Его солнце. Безумная.

Затем меня вывел из душевой уже другой парень — молчаливый и с потухшим взглядом.

Он привёл меня в соседнее помещение, больше похожее на подсобку, где уже ждала девушка с феном и кисточками для макияжа.

Она молча указала мне на стул.

Я села, и она принялась сушить мои волосы, а затем красить лицо. Я сидела неподвижно, глядя на её отражение в грязном зеркале и так дико, до слёз, хотелось с них смеяться.

Весь этот цирк: помыли, причесали, накрасили — чтобы выставить на продажу, как породистую скотину на аукционе.

Абсурд.

— Через пятнадцать минут она будет готова. Можешь вести уже других. Девочки ими займутся, — ровным, безжизненным голосом сказала визажистка, закончивая подводить мне глаза.

Первый парень вышел, но почти сразу его сменил другой, более коренастый и внимательный.

Он прислонился к косяку двери, наблюдая, как в комнату по очереди начали приводить других — девочек, девушек, женщин.

Их сажали на стулья, и другие, такие же безэмоциональные «мастера», принимались за работу.

Конвейер.

Меня к тому времени уже «подготовили». Визажистка сунула мне в руки пару дешёвых, но высоких каблуков.

Я подняла бровь, разглядывая их.

— Я буду как жираф на них, — заметила я с наигранной задумчивостью, примеряя один каблук к своей стопе.

— Блять, без слов, — рявкнул коренастый охранник, не двигаясь с места. — Просто надень их.

Я подняла на него взгляд, широко распахнув накрашенные глаза.

— Думаешь, я буду красивой? — спросила я с наигранной надеждой.

— Твою мать! — он чуть не подпрыгнул от злости, его лицо побагровело.

Но тут вмешался другой. Его голос прозвучал спокойнее, с оттенком деловой констатации:

— Надень. Много кому нравятся длинные ноги. Твой тип будет востребован.

Я медленно натянула каблуки, с трудом удерживая саркастическую улыбку. Они говорили о моих ногах, о внешности, как о товарных характеристиках и в их устах это звучало так жалко и нелепо.

Встав на каблуки, я оказалась выше того коренастого мужчины.

Я медленно опустила взгляд на него, откровенно оценивая.

— Ой, ты гном, — прошептала я с притворным изумлением. — У вас тут и геи, и гномы. Сборище уродцев.

Другой мужчина фыркнул, сдерживая короткий, хриплый смешок.

А коренастый вспыхнул, будто его подожгли. Его лицо исказилось до неузнаваемости, он шагнул ко мне, сжимая кулаки.

— Ты слышь, сука! — его голос сорвался на визгливый рёв. — Если тебя не купят, то я, блять, возьму тебя себе! Ты будешь сдыхать у меня в ногах! Вырежу глотку! Вырежу все твои органы и выброшу свиньям!

Я прижала руку к груди, изобразив преувеличенный ужас, и закатила глаза.

— Боюсь. Боюсь, — проговорила я монотонно, без тени настоящего страха. — Просто трясусь от страха.

— Все, пошли, — резко оборвал этот спектакль мужчина, который был спокоен, жестом указывая мне на выход.

Я задержалась на секунду, повернулась к коренастому, поднесла пальцы к губам и послала ему насмешливый воздушный поцелуй.

Затем развернулась и вышла за дверь, оставив его задыхаться от бессильной ярости.

Каблуки отчётливо стучали по бетонному полу, отмеряя шаги навстречу неизвестности, но внутри было странно спокойно.

Их ярость была предсказуема, а значит, уязвима.

Меня повели по узкой, невзрачной лестнице на второй этаж. Каблуки гулко отдавались в тишине, и с каждым шагом я чувствовала, как атмосфера меняется.

Грязь и затхлость подсобок остались внизу, уступая место показной, дешёвой роскоши.

Мы вышли в большой зал. Слишком вычурный, с позолотой, бархатными диванами и приглушённым светом, пытавшимся скрыть свою убогость.

В полумраке, развалившись на креслах, сидели мужчины. Их лица были скрыты тенями, но позы, полные властного безразличия, кричали громче любых слов.

Они пили, тихо переговаривались, их взгляды скользили по залу с видом коллекционеров, оценивающих новых экспонатов.

Меня подтолкнули вперёд и поставили на невысокое возвышение, импровизированную сцену.

Я стояла неподвижно, спина прямая, подбородок чуть приподнят, и наблюдала. Мимо, под конвоем, вели других — девочек, девушек. Их лица были бледными, глаза испуганными или пустыми.

Конвейер продолжал работу.

Ко мне подошла та самая девушка-визажистка с небольшой коробочкой в руках. Не говоря ни слова, она отлепила от липкого слоя бумажку с крупной цифрой «три» и приклеила её мне на грудь, прямо на тонкую ткань топа.

Я была под номером три. Просто лот номер три.

Я перевела взгляд с этой цифры на зал, на тени, сидящие в креслах. Внутри всё закипало — ярость, отвращение, леденящая решимость. Но на лице не дрогнул ни один мускул.

Они хотели видеть вещь?

Что ж, они её получат.

Мафия в Испании всегда держалась на чёрных рынках. Каждая уважающая себя семья имела свой уголок этой тени, приносящий баснословный доход. Но у каждого — свои правила.

Жестокие, причудливые, но всегда свои.

Мой взгляд скользнул по залу, выхватывая детали и одна из них заставила внутренне сжаться.

Девушка под номером шесть.

Она стояла, слегка покачиваясь, на лице — блаженная, отрешённая улыбка. Глаза стеклянные, движения замедленные, плывущие.

Скорее всего, тут вкалывают наркоту, чтобы никто не дрыгался. Чтобы товар был сговорчивым.

Покорным.

Воспоминание ударило с болезненной чёткостью: тот самый наркотик, что вколол мне Амадо. Та же сладковатая тяжесть в конечностях, тот же размытый мир, та же утрата воли.

Вот такой же вкололи и ей.

Она сейчас не здесь, её сознание плавает где-то далеко, и она готова улыбаться и крутиться на этой сцене, потому что наркота делает свою чёрную работу.

Я не слышала, как начался аукцион. Голос ведущего где-то вдалеке был просто фоновым шумом.

Весь мой мир сузился до одной, навязчивой мысли, стучащей в висках подобно метроному:

Правила. Правила. Правила.

Каковы правила здесь? Что ценится? Покорность? Или, наоборот, искра? Сломленная воля — или яростное сопротивление, которое можно сломать самому? Они покупают тела, но что именно их заводит? Вид страха? Вид презрения?

Я стояла с каменным лицом, но внутри кипела работа. Я изучала мужчин в зале.

Одни смотрели на девушку номер шесть с вожделением, другим, казалось, нравилось видеть испуг в глазах.

Кто-то оценивал просто как мясо, как вещь.

Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

Мои правила были другими. Их учила семья Саморано. Их выжигал в моей душе Амадо.

Ведущий что-то сказал, и все взгляды резко переключились на меня.

Моя очередь.

Я медленно подняла голову и встретилась взглядом с залом. В моих глазах не было ни страха, ни покорности. Только холодная, бездонная пустота, за которой скрывалась сталь.

Тишина зала, нарушаемую лишь голосом аукциониста, прорезал резкий, яростный окрик, прозвучавший от входа:

— Это что, блять, ещё за хуйня?!

Голос был низким, знакомым до мурашек и налитым таким безупречным, не скрываемым бешенством, что воздух в зале буквально застыл.

Все головы, как по команде, повернулись к двери.

— Босс... — попытался было что-то сказать один из охранников у входа, но его тут же отбросили в сторону.

Амадо.

Он стоял на пороге, его грудь тяжело вздымалась, а с лица не была сорвана даже намёка на привычную маску — только чистая, необузданная ярость.

Его разноцветные глаза, пылая, пронеслись по залу, выхватывая детали, и остановились на мне, на цифре «три» на моей груди.

— Слышишь, Энцо? — Он медленно, не сводя с меня глаз, пошёл вперёд, рассекая толпу. — Вы совсем охуели, её сюда выставлять?

За ним, как тени, двигалась его охрана — человек десять, не меньше. Их лица были каменными, руки наизготовку, и от всей этой группы исходила такая концентрация готовой к взрыву агрессии, что некоторые «зрители» инстинктивно отодвинулись глубже в кресла.

Амадо не обращал на них внимания. Его взгляд был прикован ко мне, и в нём читалось не просто владение.

Это было нечто более дикое, более примитивное.

Как если бы кто-то посмел тронуть его самую ценную, выстраданную добычу.

Он подошёл к самому краю сцены, его пальцы впились в её край, и он выглядел готовым в следующую секунду взобраться на неё и просто унести меня отсюда.

Я стояла на сцене, не двигаясь, чувствуя, как каждый мускул в теле напрягся до предела. Я смотрела на него сверху вниз, с этих дурацких каблуков, а он — снизу вверх, но в его позе не было ничего низшего.

Он был бурей, готовой смести всё на своём пути.

Амадо медленно перевёл взгляд с меня на аукциониста — тощего, побледневшего человека, который замер с молоточком в руке.

— У вас в базе стоят люди, которых трогать блять нельзя.

Он сделал паузу.

— Она, блять, — он резко, почти яростно, ткнул пальцем в мою сторону, не глядя на меня, — Одна из первых в этой ёбаной базе!

Его голос сорвался на рык, и он шагнул вперёд, вплотную к аукционисту, который инстинктивно отпрянул.

— Какого хуя, — прошипел Амадо, уже прямо в лицо перепуганному мужчине, так что тот затрясся, — Я смотрю на документы и вижу блять её фотографию в списке товара?!

Он выхватил из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и с силой швырнул его в аукциониста. Бумага ударила того в грудь и упала на пол.

В зале не было слышно ни дыхания.

Даже девушка, казалось, на мгновение выплыла из своего наркотического тумана и застыла в испуге.

Вся показная роскошь зала, все эти «коллекционеры» — всё померкло перед простой, животной яростью Амадо Баскеса.

Он был здесь как кара и он пришёл за своим.

— Босс, это была ошибка, — раздался подобострастный, дрожащий голос из глубины зала. Из-за боковой двери, заспешив, появился другой мужчина — с перстнями на пальцах, но сейчас его лицо было землистым от страха. — Ошибка! Мы не проверяли... Не знали...

Амадо проигнорировал его, словно того не существовало.

Его взгляд был теперь прикован ко мне. Он подошёл вплотную к сцене, так что носки его туфель уперлись в деревянный край.

Его рука, с чёткими венами на тыльной стороне, резко взметнулась и замерла в воздухе, ладонью вверх — властный, не терпящий возражений жест, приказывающий мне взять её.

Я не двинулась с места. Просто стояла на этих дурацких каблуках, чувствуя, как его ярость бьётся о моё ледяное спокойствие горячей волной.

Я смотрела ему прямо в его разноцветные глаза, в которых бушевала буря — ярость за происходящее, нетерпение, требовательное право собственности.

Его охрана застыла, чувствуя смену напряжения. Тот мужчина у двери замер с открытым ртом. Весь зал затаил дыхание, наблюдая за немым противостоянием на сцене.

Он пришёл за своей собственностью, но собственность вдруг отказалась признавать хозяина.

— Астра, — его голос прозвучал как хлопок бича.

Я выдержала его взгляд, не моргнув.

Внутри всё сжалось в ледяной ком, но голос прозвучал ровно, отстранённо и смертельно холодно, разрезая напряжённую тишину зала:

— Нет никакой Астры.

Я сделала крошечную паузу, дав этим словам вонзиться в него, прежде чем закончить, с лёгким, леденящим ударением:

— Есть товар под номером три и он сегодня продаётся.

Амадо застыл, его протянутая рука не дрогнула, но в его глазах, таких разных и всегда таких живых, что-то надломилось. На смену ярости пришло нечто ошеломлённое, почти неверящее.

Публичное, демонстративное отречение.

От имени. От него. От всего, что было между нами.

Его губы чуть приоткрылись, но не издали ни звука. Он смотрел на меня, на «товар номер три», и, кажется, впервые за всё время видел не свою Астру, не свою молнию, а совершенно чужого, пустого человека.

Амадо медленно опустил свою так и не принятую руку. Его пальцы медленно сжались в кулак.

Он развернулся и направился не ко мне напрямую, а к узкой лестнице, ведущей на сцену сбоку. Его шаги были тяжёлыми, отмеренными, словно он не шёл, а вбивал гвозди в пол. Деревянные ступени слегка прогнулись под его весом.

Я продолжала смотреть поверх голов вглубь зала, делая вид, что он для меня — просто помеха, очередной зритель.

Но краем глаза я видела, как некоторые мужчины, сидевшие ближе к проходу, поспешно и почтительно отодвигались, расчищая ему дорогу.

Они понимали — сейчас происходит нечто большее, чем просто выяснение отношений.

Сейчас босс один из семей забирает своё.

Амадо поднялся на сцену. Он был теперь рядом, всего в паре шагов. Он шёл ко мне, не сводя с меня своего разноцветного взгляда, и в его молчаливом приближении была такая сила, что даже моё выстроенное равнодушие дало трещину.

Амадо встал прямо передо мной, намеренно закрыв своим телом весь зал. Мой взгляд упирался теперь в пряжку его ремня, в идеальную складку на его бежевом пиджаке.

Я чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, чуть учащённое дыхание.

— Астра, — прошептал он так тихо, что слова долетели только до меня.

Затем, не поворачивая головы, он отчеканил в сторону аукциониста, и его голос снова приобрёл стальные, властные нотки:

— Продолжайте аукцион.

— Но, босс...

— Нас тут нет, — Амадо перебил его, и в его тоне не осталось места для возражений. — Мы для вас невидимые. Продолжайте.

Голос ведущего снова зазвучал, на этот раз дрожаще и неуверенно, объявляя следующий лот.

Амадо не отводил от меня глаз. Его разноцветные зрачки бурили меня насквозь, пытаясь пробить ледяную стену.

— Пойдём, Астра.

Я медленно подняла на него взгляд, встречая его глаза.

— Товар номер три, — поправила я его. — Вы можете только купить меня, босс. Как и все остальные. Другого способа забрать меня отсюда для вас нет.

— Цена лота номер три? — его голос, громкий и властный, прорезал зал, обращаясь к аукционисту.

Тот растерянно заморгал, глядя на Амадо.

— Э-э... Стартовая цена... Двести тысяч евро, — выдавил аукционист, его голос дрожал.

Амадо даже не взглянул в его сторону. Его взгляд был прикован ко мне, и в уголке его губ играла акулья улыбка.

— Половина миллиона, — отчеканил он, и слово прозвучало как выстрел.

— Пол миллиона от... Э-э... Джентльмена на сцене, — пробормотал аукционист.

Амадо медленно обвёл взглядом зал, и в его разноцветных глазах читался безмолвный, но совершенно однозначный вызов: «Есть желающие перебить?»

Желающих, разумеется, не нашлось.

Кто посмеет состязаться с Амадо Баскесом, да ещё когда он в таком состоянии?

— Продано! — почти выкрикнул аукционист, стуча молоточком так, будто от этого зависела его жизнь. — Лот номер три продан джентльмену на сцене за пол миллиона!

Амадо снова повернулся ко мне. Его улыбка стала шире, почти безумной.

— Ну что, товар номер три, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучали знакомые, ядовитые нотки. — Пойдём к своему новому владельцу.

Я медленно, с преувеличенной небрежностью, отвернула голову, уставившись в противоположную от него сторону зала.

Моё движение было плавным, но каждый мускул в шее был напряжён до предела.

— Мне не нравится этот хозяин, — произнесла я громко и чётко, чтобы слышали все в гробовой тишине зала. — Я хочу другого.

Аукционист застыл с открытым ртом, его молоточек замер в воздухе. Даже охрана Амадо на мгновение потеряла свою каменную невозмутимость.

Амадо не двинулся, но я чувствовала, как его взгляд, тяжелый и обжигающий, впивается в мой профиль.

Он купил меня. Публично, за безумные деньги.

И я, его же «собственность», теперь публично отказывалась его признавать.

Он медленно, почти лениво, повернул голову в сторону аукциониста.

Его голос, когда он заговорил, был тихим, но каждое слово падало, как капля расплавленного свинца:

— Ты слышал товар? Ему не нравится хозяин.

Аукционист побледнел так, что стал похож на привидение. Он беспомощно захлопал глазами, глядя то на Амадо, то на меня.

Амадо снова перевёл взгляд на меня.

— Ничего, — прошептал он. — Я научу тебя любить меня снова. Это ведь моя специальность, не так ли, Астра?

Амадо резко схватил меня за руку выше локтя. Его хватка была железной, не оставляющей пространства для сопротивления, но при этом он не сжал её с такой силой, чтобы причинить боль.

Он повёл меня со сцены, не глядя по сторонам, его шаги были быстрыми и решительными.

Я шла рядом, почти поспевая, чувствуя, как на нас устремлены десятки шокированных, испуганных взглядов.

И прямо посреди этого молчаливого шествия, когда мы уже почти сошли с возвышения, я обернулась через плечо к оглушённому залу и выкрикнула громко, ясно, вкладывая в слова всю свою накопленную ярость и вызов:

— Очень жаль, что другие не смогли купить собственность Амадо Баскеса! — мои слова прозвучали как пощёчина, отдаваясь эхом в зале. — С радостью бы потрахалась с кем-то из них!

Его шаг не дрогнул, но его пальцы на моей руке на мгновение сжались так сильно, что кости хрустнули, и по руке разлилась короткая, острая боль.

Он продолжал вести меня вперёд, к выходу, сквозь строй замерших в почтительном ужасе людей, унося с собой свой самый непокорный и дорогостоящий трофей.

Он вывел меня из зала, не замедляя шага. Его хватка на моей руке не ослабевала ни на секунду, ведя меня сквозь коридоры, мимо охранников, застывших по стойке «смирно».

Никто не посмел издать ни звука, не то что посмотреть в нашу сторону.

Мы вышли на улицу. Ночной воздух, прохладный и влажный, ударил в лицо после спёртой атмосферы аукционного зала.

Он был полон запахов города — выхлопных газов, далёкого моря и свободы, которая снова оказалась иллюзорной.

Охранник молча распахнул заднюю дверь. Амадо, не выпуская моей руки, грубо подтолкнул меня в салон.

Я грузно упала на мягкую кожу сиденья.

Он наклонился в проём двери, его фигура заслонила свет уличных фонарей. Его разноцветные глаза, горящие в полумраке, были прикованы ко мне. В них не было ни ярости, ни торжества — лишь тяжёлое, невыносимо интенсивное изучение.

Словно он пытался разглядеть, что осталось от той, кого он купил, и что стало с той, что он когда-то знал.

— В особняк.

Затем он, наконец, сел рядом, захлопнув дверь с глухим, окончательным щелчком. Машина плавно тронулась, отъезжая от этого проклятого места.

Мы молчали.

Он смотрел вперёд, я — в боковое окно, на уплывающие во тьму огни.

— Думаешь, если всё будет как раньше, то ты ошибаешься, — проговорила я, не отрывая взгляда от ночного города за тонированным стеклом.

— Я убил её, — вдруг сказал он.

Я медленно повернула голову, чтобы посмотреть на него.

Его профиль был напряжён, он смотрел прямо перед собой, но видел, должно быть, что-то совсем иное.

— Мне плевать.

— Я убил её, когда ты ушла, — повторил он, и на этот раз в его голосе прорвалось что-то хриплое, надтреснутое.

Я снова перевела взгляд на окно, на размытые огни.

— Мне плевать, — снова произнесла я тем же бесстрастным тоном.

Пусть он убил ту девушку. Пусть разорвал её на куски. Это ничего не меняло. Это не стирало того, что я видела. Не стирало его предательства. Не возвращало той Астры, которая верила в его солнце.

Его жестокость была предсказуема.

А вот его равнодушие — вот что стало настоящим убийством.