Его солнце. Безумная.

Я резко протянула руку к туалетному столику, смахнула с него пару своих серёжек и сунула их в карман куртки. Мелочь, безделушки, но они были моими.

Затем направилась к выходу, к двери, где он стоял, заслоняя собой проход.

Когда я поравнялась с ним, почти касаясь плечом, он не схватил меня. Не загородил путь.

Вместо этого из его груди вырвался сдавленный, почти неслышный шёпот, полный такой нагой, неприкрытой агонии, что по спине пробежали мурашки:

— Не уходи.

Но было поздно.

Я просто прошла мимо, оставив его стоять в дверном проёме с этим шёпотом, повисшим в воздухе между нами, как последнее эхо того, что мы когда-то могли иметь.

Я вышла в коридор, не оглядываясь на захлопнувшуюся за мной дверь. Шаги отдавались эхом в пустующем пространстве.

Спускаясь по лестнице на первый этаж, я краем глаза заметила движение. Та девушка выходила из кухни, держа в руке новую пачку сока. Наши взгляды встретились на секунду.

В её глазах — любопытство и лёгкая насмешка.

В моих — ничего.

Я резко отвела взгляд, как от соринки, и направилась к парадному выходу. Тяжёлая дверь поддалась с глухим стуком, и я вышла на улицу.

Вечерний воздух ударил в лицо, холодный и чужой, не пахнущий ни его парфюмом, ни страхом, ни безумием.

Я не знала, куда иду, но я шла.

Прошла по гравийной дорожке, не оборачиваясь на ослепительно освещённый особняк. Каждый шаг в сторону чёрных, узорчатых ворот был глотком свободы, горьким и болезненным, но настоящим.

— Сара, погоди! — сзади раздался голос Давида, и я услышала его быстрые шаги, настигающие меня.

Не оборачиваюсь.

Он догнал меня, слегка запыхавшись, и встал на пути, не агрессивно, но настойчиво.

— Стой, — выдохнул он. — Давай я хотя бы довезу тебя куда-то. В этом районе опасно.

Я наконец остановилась и посмотрела на него. Не на того, кто служит Амадо, а на человека, который сейчас проявил какую-то странную, неуместную заботу.

— Опасно — это быть с вами под одной крышей, — сказала я ровно. — Это и есть настоящая опасность. А там... — я махнула рукой в сторону за ворота, в тёмные улицы, — Я уж как-нибудь выживу. Поверь.

— Ты не понимаешь, — он покачал головой, и в его глазах читалась не притворная тревога. — Там реально опасно. Чёрный рынок, бандиты, наркоманы. Там опасно ходить одной. Особенно девушке. Особенно ночью. Особенно... — он запнулся, — Особенно такой, как ты. Следы крови на штанине, взгляд загнанного зверя. Ты как маяк для всякого отребья.

— Мне плевать, — отрезала я и, не меняя выражения лица, обошла его, продолжив путь к воротам.

Давид не стал преследовать. Он просто стоял и смотрел мне вслед, его фигура медленно растворялась в темноте за моей спиной.

Я подошла к массивным кованым воротам.

Охранники у поста увидели меня. Их взгляды скользнули по моему лицу, по тёмному пятну на штанине, но они не сделали ни шага, не произнесли ни слова. Никто не поднял тревогу, не бросился меня удерживать.

Они просто пропустили. Отступили в сторону, дав выход.

Ворота с тихим скрипом закрылись за моей спиной, отсекая мир мраморных залов и безумных страстей.

Я оказалась по ту сторону.

Я выдохнула — долго, с дрожью, будто выталкивая из лёгких весь отравленный воздух его владений и пошла.

Не зная куда, не зная зачем.

Мысли закрутились, лихорадочные и практичные, пытаясь заглушить рёв боли и пустоты внутри.

Надо найти ломбард. Либо продать кому-то серьги. Просто продать серьги и будут деньги.

Первый, самый простой шаг.

Надо купить иглу и нитку, чтобы зашить рану на бедре. Чтобы остановить кровь, чтобы не ослабнуть и не умереть в какой-нибудь подворотне.

Самостоятельно.

Без его врачей, без его «заботы».

А так же достать жучок.

Я остановилась, прислонившись к шершавой стене какого-то незнакомого здания. Сердце заколотилось, уже не от эмоций, а от чистого, животного страха.

Он отпустил меня на поводке.

Взгляд упал на осколок бутылочного стекла, тускло поблёскивающий в свете уличного фонаря.

Без раздумий, почти рефлекторно, я наклонилась и подняла его.

Острый край впился в кожу пальцев.

Не думая о стерильности, о последствиях, я отошла в тень подъезда, прислонилась спиной к холодной стене и стянула с себя штаны.

Кровь с повязки прилипла к ткани, и я с силой дёрнула, чувствуя, как свежая рана оголяется.

Вырезать жучок. Достать. Выкинуть.

Я нашла то самое место на бедре — чуть ниже свежего пореза, под тонким слоем кожи прощупывалось маленькое, твёрдое инородное тело.

Его метка. Его контроль.

Не медля, не дав страху парализовать себя, я приставила острый край стекла к коже и надавила.

Боль, острая и жгучая, пронзила плоть, но я продолжила, ведя неровную, рваную линию прямо над жучком. Кровь хлынула обильнее, смешиваясь с грязью на асфальте. Пальцы скользили по крови и стеклу.

Я копала, пока кончик осколка не наткнулся на что-то твёрдое.

Затем, сжав зубы от боли, я поддела край и выковырнула маленький, металлический чип, покрытый кровью.

Он лежал у меня на ладони, крошечный и безобидный на вид.

Я с силой швырнула его в темноту, в сторону мусорных баков.

Тело выкручивало мелкой, неконтролируемой дрожью — смесь адреналина, кровопотери и шока.

Я с силой натянула штаны на окровавленное бедро, ткань тут же прилипла к свежей ране, но это было уже неважно.

В голове стучала одна мысль, ясная и неоспоримая: Надо в больницу. Чтобы мне остановили кровь. Надо в больницу.

Я побрела по тёмным улицам, цепляясь взглядом за редкие огни, пока впереди не показалось знакомое здание. Ноги подкашивались, в глазах плыло.

Я толкнула стеклянную дверь приёмного покоя и пошатнулась внутрь.

Яркий свет больничных ламп ударил по глазам. Белые халаты замерли, затем бросились ко мне.

— Девушка, вам плохо? — чей-то встревоженный голос прозвучал совсем рядом.

Я попыталась ответить, но губы не слушались.

Мир накренился.

— Кровь... — успела я выдохнуть, и пол поплыл навстречу.

Резкий, едкий запах ворвался в нос, выдергивая сознание из тёмной пустоты.

Я дёрнулась и резко открыла глаза.

Передо мной стояла медсестра, убирающая пузырёк с нашатырным спиртом.

— Вы наконец проснулись, — она с облегчением выдохнула.

Я тут же села на койке, игнорируя слабость и головокружение.

— Как моё бедро? — спросила я сходу, голос хриплый от сухости.

— Всё в порядке. Кровь остановили и зашили, — она попыталась успокоить меня мягкой улыбкой. — Вам нужно отдох...

Я не стала дослушивать. Сбросив с себя тонкое больничное одеяло, я поставила ноги на холодный пол.

— Девушка, вам надо лежать! — её голос стал настойчивее.

— Нет.

— Но вы потеряли много крови... Вам нужен...

— Нет, — я уже искала глазами свою одежду, сложенную на стуле в углу.

— Вы не можете просто так уйти... У вас ведь...

— Нет! — моё терпение лопнуло. Я резко схватила свою куртку и штаны. — Никто не имеет права держать меня где-либо без моего согласия!

Я стала быстро, почти яростно одеваться, игнорируя протестующее жжение в зашитом бедре.

— Вы не понимаете, это для вашей же безопасности...

— Хватит, — отрезала я, застёгивая последнюю пуговицу на куртке.

Не глядя на неё, я вышла из палаты, оставив за спиной стерильный запах больницы и беспомощные возражения.

Двери автоматически распахнулись, выпуская меня обратно в ночь.

Я была свободна и совершенно одна.

Я шла по тёмной, безлюдной дороге, прижимая руку к всё ещё болезненному шву на бедре.

Голова кружилась от слабости и кровопотери, тело требовало отдыха, но останавливаться было нельзя.

Что-то грубое и влажное накрыло мой нос и рот.

Тряпка.

Сладковатый, химический запах ударил в обоняние, знакомый и смертельно опасный.

Наркоз.

Инстинкт сработал быстрее мысли.

Я задержала дыхание, рванулась, пытаясь вырваться, забарахталась изо всех сил, но тело, ослабленное болью и потерей крови, не слушалось.

Мускулы горели, отказывая.

— Да не дерись ты, — прорычал над ухом низкий, хриплый мужской голос.

От него разило потом, дешёвым табаком и чем-то ещё, отдающим гнилью и дерьмом.

Я пыталась оттолкнуть его, но его хватка была железной.

Лёгкие горели, требуя воздуха. Звёзды поплыли перед глазами.

Вдох.

Это было непроизвольно. Спазм. Лёгкие сами втянули отравленный воздух.

Сладковатая тяжесть мгновенно разлилась по венам. Свет погас. Тьма нахлынула, густая и безжалостная, унося последние обрывки сопротивления.

Сознание вернулось резко, как удар хлыста. Не было медленного пробуждения — я просто открыла глаза и уже всё поняла.

Холодные железные прутья под ладонями. Грязный, зацементированный пол под босыми ногами. Тусклый свет единственной лампочки под низким потолком, затянутым паутиной.

Черный рынок.

Воздух был густым и спёртым, пах немытыми телами, страхом, мочой и отчаянием. И доносившимися отовсюду звуками — тихими всхлипами, прерывистым дыханием, металлическим лязгом.

Я медленно перевела взгляд. Рядом, в таких же клетках, сидели они.

Дети.

Мальчики и девочки с огромными, испуганными глазами. Девушки, некоторые почти моих лет, с пустыми, потухшими взглядами. Женщины постарше, в чьих позах читалась обречённая покорность.

Я тоже сидела в клетке. Одна из многих.

Товар. Тело на продажу. Кусок мяса в стойле.

Вся моя борьба, весь мой побег, вся эта адская боль — всё это привело меня сюда. Из одной клетки — в другую.

Только теперь за этими прутьями не было Амадо.

Было нечто гораздо более безликое, более жестокое и абсолютно беспощадное.

— Видимо, была в отключке много, — прошептала я, медленно поворачивая голову и ощущая, как затекшие мышцы шехи ноют. Голос был чужим, проржавевшим от долгого молчания. Я провела языком по сухим губам, пытаясь смочить их. — Кто-то помнит, когда меня привезли?

Тишина в общем загоне длилась несколько секунд, нарушаемая лишь прерывистым дыханием кого-то в углу.

— Относительно давно, — донёсся тихий голос.

— Спасибо, — кивнула я, и в голове сами собой начали щёлкать шестерёнки.

Значит, тело успело отдохнуть и восстановить силы.

Хорошо. Очень хорошо.

Лёгкая, ноющая боль в зашитом бедре была лишь напоминанием, а не помехой.

Я свела и развела пальцы, чувствуя, как сила понемногу возвращается в мышцы.

Думай, Сара, думай. Паника была роскошью, которую я не могла себе позволить. Я просто так тут не сдохну и уж точно не стану чьим-то товаром.

Я мысленно перебрала свой арсенал, как когда-то делала перед заданием.

Стрелять умею? Умею.

Драться умею? Умею.

Выживать умею? Ещё как умею.

Взгляд скользнул по решётке, оценивая толщину прутьев, затем перешёл на тени, двигающиеся за пределами нашего загона.

Охранники.

— А охрану когда меняют? — спросила я, опускаясь на корточки у самых прутьев, чтобы быть на одном уровне с девушкой напротив.

— Никто не знает, — глухо, из дальнего угла, ответила женщина постарше. Её взгляд был устремлён в пустоту. — Нам неизвестно.

Её слова повисли в спёртом воздухе, но долго размышлять над ними не пришлось.

С громким лязгом тяжёлый засов снаружи отодвинулся, и дверь нашей клетки со скрипом открылась.

На пороге стоял мужчина.

— Ну что, девчат, надо помыться, — он оскалился, обводя нас грязным взглядом.

В помещение зашли ещё двое парней. Без лишних слов один из них грубо открыл дверцу моей клетки и жестом велел выходить.

Я поднялась, стараясь дышать ровно, и вышла, чувствуя, как на мне фокусируются взгляды остальных. Меня повели по короткому, грязному коридору.

То, что назвали «душем», оказалось настоящим пиздецом. Полуразрушенное помещение с облупленной плиткой, одна ржавая лейка на всех и лужи грязной воды на полу.

Пока один из них лениво включал воду, я сделала шаг вперёд.

— У меня швы, — сказала я ровно, глядя прямо на того, кто, казалось, был главным.

— Да поебать, — буркнул он, даже не повернувшись.

Холодная ярость, знакомая и обжигающая, кольнула внутри. Но голос остался спокойным и даже отстранённым.

— Если я занесу заразу в рану и сдохну, — начала я, растягивая слова, — То уж думаю, что ваш клиент, заплативший за «качественный товар», от вас живого места не оставит.

Он медленно обернулся, и в его глазах мелькнуло не просто раздражение, а расчёт. Грязный, примитивный, но расчёт.

Он оценил логику.

— Так что дай мне что-то, чем можно прикрыть швы. Пакет может? — продолжила я, глядя ему прямо в глаза.

Он постоял секунду, что-то обдумывая, плюнул на пол и молча вышел из душевой. Через пару минут он вернулся и, не глядя, сунул мне в руки смятый полиэтиленовый пакет.

Не говоря ни слова, я аккуратно, но быстро обмотала пакет вокруг бедра, стараясь максимально прикрыть зашитую рану от грязных брызг.

Затем подошла и встала под холодные, мутные струи, чувствуя, как грязь смывается с кожи, но не с души.

Я мылась под ледяной водой, не обращая внимания на его взгляд. Сквозь полиэтилен на бедре просачивалась влага, вызывая легкое жжение, но это было ничто по сравнению с холодной яростью, кипевшей внутри.

Пусть смотрит.

Для него я была вещью, а вещь не может испытывать стыд.

Выключив воду, я повернулась к нему, вода стекала с меня на грязный пол.

— Одежду, — потребовала я, протянув руку.

Он молча сунул мне в ладонь смятый комок ткани.

Юбка и топ.

Я не спеша натянула топ, затем надела юбку, чувствуя, как грубая ткань прилипает к влажной коже. Его взгляд был тяжёлым, но пустым. В нём не было ни похоти, ни даже простого животного интереса.

Было лишь скучающее раздражение.

Я склонила голову набок, изучая его с притворным любопытством.

— Ты что, гей что ли?

Он вздрогнул, будто его ошпарили. Его лицо исказилось от злобного изумления.

— Что?

— У тебя даже не встал, — продолжила я с той же невинностью, делая легкий жест в его сторону. — Видимо, гей. Либо импотент. Жалко.

— Слышь, сука! — он сделал резкий шаг ко мне, сжимая кулаки.

Ярость, наконец, вспыхнула в его глазах, но это была злоба на оскорблённое эго, а не реальная угроза.

Я не отступила ни на шаг.

Напротив, я выпрямилась во весь рост, и мой взгляд стал холодным и острым, как лезвие.

— Я — товар, — произнесла я чётко, отчеканивая каждое слово. — Скоро приедут покупатели. Думаю, им не очень понравится, если их будущую обслугу будут бить прямо перед смотром. Особенно по лицу. Синяки и ссадины сильно сбивают цену. И твой босс, — я сделала крошечную паузу для весомости, — Наверняка будет недоволен.

Его кулаки медленно разжались. Он ненавидел меня в этот момент, ненавидел всеми фибрами своей грязной души, но логика — примитивная, меркантильная — оказалась сильнее.

Он видел во мне не женщину, не человека, а актив, который можно испортить и это было моей защитой.

Плюнув почти мне под ноги, он развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Я осталась стоять одна в промозглой душевой, слушая, как вода капает с ржавой лейки.