33. Клеймо.
Амадо исчез.
Не физически — он всё ещё в особняке, я слышу его шаги, чувствую его присутствие, как сейсмический толчок за стеной.
Но он стёр себя из моего мира.
Ни взгляда, ни слова, ни случайного прикосновения в коридоре. Как и ожидалось, он кормит меня холодом.
Я не могу. Я не могу дышать этим воздухом, в котором нет его дыхания.
Он мне нужен. Пиздец как нужен.
Умру.
Мысль не паническая, а обречённая, плоская.
Повешусь.
Если этот ледниковый период не закончится, я найду ремень, галстук, провод от лампы и просто прекращу это.
Елену, говорят, так и не нашли.
Мне плевать. Пусть она на другом конце света строит новую жизнь.
Верните моего Амадо... Я готова на всё.
На коленях ползать. Целовать его ботинки. Отдать ему всю свою гордость, всю волю, всё, что осталось от Сары Саморано.
Лишь бы он снова посмотрел на меня. Лишь бы в его глазах снова загорелся тот самый, безумный огонь.
Но есть только тишина и холод. И я медленно умираю в этой пустоте, которую сама же и создала.
Когда я шла по коридору, до меня донеслись звуки.
Приглушённые стоны, влажные хлюпающие звуки, скрип кровати. Они лились из приоткрытой двери его спальни — двери, которая всегда была закрыта для всех, кроме меня.
Внутри оборвалось, и ноги понесли меня сами.
Я толкнула дверь, и картина врезалась в сознание, как раскалённый нож.
Амадо. Девушка под ним. Незнакомое лицо, запрокинутое в немом экстазе.
Его бёдра двигались в знакомом, яростном ритме и самое страшное — он смотрел на неё.
Его разноцветные глаза были прикованы к её лицу с тем же гипнотическим вниманием, с каким когда-то смотрел на меня.
У неё встал на другую.
Значит, я уже не единственная. Значит, та одержимость, что была моим проклятием и моим спасением, нашла новый объект.
Я уже скучная.
Я застыла на пороге, не в силах пошевелиться, чувствуя, как мир рушится на меня с оглушительным грохотом.
Он нашёл замену и моё существование потеряло всякий смысл.
Я не помню, как мои ноги понесли меня вперёд. Слепой, животный порыв вырвал меня из оцепенения. Я ворвалась в комнату и с силой, которой сама от себя не ожидала, оттолкнула Амадо от неё.
Он отшатнулся, его тело на мгновение потеряло равновесие.
Слёзы, горячие и солёные, жгли мне глаза, заливая всё вокруг размытым пятном. Горло сдавил тугой, невыносимый ком, не дающий вздохнуть. Лёгкие сжались, выжимая из себя последний воздух.
А в желудке бушевала такая адская смесь из боли, ярости и предательства, что казалось, он вот-вот разорвётся на куски.
Амадо выпрямился и посмотрел на меня. Его взгляд был пустым. Как будто я была помехой, назойливой мухой. Он медленно, с отвратительным хлюпающим звуком, вышел из девушки.
Та тут же прикрылась простынёй, её испуганные глаза метались между нами.
Я смотрела на Амадо, пытаясь найти в его глазах хоть искру того безумия, что связывало нас, хоть тень той одержимости, что он называл любовью.
Но видел лишь ледяную стену.
— За что... — мой голос сорвался, хриплый, разбитый, едва слышный. — За что ты так?
Я подняла руку и со всей силы врезала ему по лицу. Звонкий хлопок оглушительно прозвучал в тишине комнаты.
Его голова дёрнулась в сторону, на скуле проступил красный след.
— Просил от меня искренности... — мой голос сорвался, но я продолжала, выплёвывая слова, отравленные болью. — Я дала тебе её! Дала тебе всё, что у меня было! Всю себя! Отдала тебе сердце, свою душу! Ты стал для меня солнцем, наркотиком, кислородом! Ты стал моей уязвимостью!
Он медленно повернул ко мне лицо. На щеке алела свежая отметина, но его глаза по-прежнему были пусты.
— Ты издевался надо мной! — я кричала теперь, и слёзы текли ручьями, смешиваясь с тушью. — Поставил мне клеймо! Играл со мной! Делал много чего! Я тебе простила всё! Закрыла глаза и уши! Залечила сама себе раны в душе!
Мой голос сломался, стал дрожащим, полным надрыва.
— А я... Я ошиблась один раз... Один раз, Амадо... — я всхлипнула, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — И уже не заслуживаю прощения? После всего? Я приняла твоё безумие, не оттолкнула после того, как ты чуть меня не задушил! Я приняла добровольно твою фамилию! Я готова была уже ноги тебе целовать... А моя ошибка, которая... Которую можно было простить...
Я стояла перед ним, униженная, разбитая, вывернутая наизнанку, и ждала, но он просто смотрел.
— Ты обещал мне... — голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот, полный горькой горечи. — Ты обещал, что я буду единственной.
Я смотрела на него, на этого человека, который стал центром моей вселенной.
— Я полюбила тебя... Но видимо слишком рано. Увидела в тебе солнце слишком рано...
Последние силы покидали меня. Вся ярость, вся боль, всё отчаяние схлопнулись в одну тихую, леденящую точку.
— Лучше я умру в темноте, — прошептала я так тихо.
Я развернулась и вышла из его комнаты. Шаги были твёрдыми, но внутри была лишь пустота — та самая, вечная ночь, о которой я говорила.
Та, что была до него.
Та, что теперь, зная его свет, казалась в тысячу раз чернее.
Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая меня от того, что когда-то было смыслом моего существования.
Какая же ты дура, Сара...
Надо было просто бежать с Еленой. Вместо того чтобы играть в спасительницу в одиночку, устроить совместный побег. Уйти в ту самую неизвестность, которую я ей подарила, но нет, ты осталась. Осталась ради него. Ради его взгляда, его прикосновений, его безумной, ядовитой одержимости.
Надо было просто убить себя ещё давно. Избавить себя от этой боли, от этой унизительной надежды, от этой чудовищной зависимости.
Надо было... Надо было просто не подпускать его к себе. Держать стену. Ненавидеть его, как и положено пленнице. Не позволять его словам, его прикосновениям, его безумию просачиваться под кожу, в душу, переписывая тебя изнутри.
Но ты не сделала ничего из этого. Ты позволила ему сломать себя, а потом, по собственной глупости, начала верить, что из этих обломков можно собрать что-то новое, что-то общее.
Спустилась на первый этаж, ноги сами понесли меня на кухню. Рука автоматически взяла стакан, включила воду.
Я смотрела, как струя наполняет прозрачное стекло, но не видела ничего.
Только образы в голове.
Надо было бежать тогда, в Японии, далеко... Убить себя там... На каком-нибудь безлюдном пляже, глядя на океан.
Надо было бежать... Давно бежать... Ещё когда он только приставил пистолет к моему лбу в том коридоре. Не пытаться бороться, не поддаваться этому адреналину, этому странному интересу в его разноцветных глазах.
Просто бежать.
Я отпила глоток ледяной воды, но она не смогла смыть горький привкус сожаления. Он остался на языке, въелся в самое нутро. Все пути вели сюда, в эту точку абсолютного поражения. И самый простой из них — побег — я проигнорировала.
Взгляд упал на собственное бедро, на кожу, скрывавшую под собой его метку. А затем — на блок ножей на столешнице.
Убрать клеймо.
Убрать его.
Если он стёр меня из своего существования, то и его след должен быть стёрт с меня.
Физически.
Я протянула руку и взяла самый острый нож. Холодная рукоятка привычно легла в ладонь. Пододвинула стул, поставила на него ногу и задрала край шорт, обнажив тонкую кожу на бедре.
Вырезать нахер это клеймо.
Я приставила остриё к коже. Холодок металла заставил мурашки побежать по спине.
— Сара? — раздался спокойный голос Давида с порога кухни. — Ты что делаешь?
Я даже не повернулась.
— Убираю знак твоего босса.
— Нет.
— Без «нет», — парировала я, впиваясь взглядом в бледный контур шрама. — Это моё слово. Моё тело. Моё решение.
И, не дав ему времени среагировать, я с силой надавила. Острая боль пронзила плоть, и тёплая кровь тут же выступила из-под лезвия, медленно стекая по коже.
— Дура! — голос Давида сорвался на настоящий крик.
Он бросился ко мне, но я успела провести лезвием ещё на сантиметр, углубляя рану.
Боль стала острой, жгучей, почти ослепляющей, но она была ничто по сравнению с той агонией, что разрывала меня изнутри.
В следующее мгновение его рука с силой выбила нож из моей хватки. Оружие с грохотом упало на кафель, оставив за собой кровавый след.
Я не сопротивлялась. Просто стояла, тяжело дыша, и смотрела на своё бедро. На этот свежий, кровоточащий шрам, который теперь накладывался на старый.
— Отвали, Давид, — прошипела я, пытаясь оттолкнуть его руку с тряпкой.
— Что ты, твою мать, делаешь, Сара! — его голос гремел, редкие нотки настоящей злости прорывались сквозь привычную сдержанность.
Он с силой прижимал тряпку к разрезу, пытаясь остановить кровь, которая проступала сквозь ткань.
Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко.
— Нет. Хватит, — мой голос был тихим, но полным окончательного решения. Я перестала сопротивляться, просто глядя на него. — Я больше не буду тут. Я уйду.
Я сказала их не ему, а скорее самой себе, окончательно осознав это.
Этот дом, эти стены, этот человек наверху... Всё это больше не моя реальность.
Цена оказалась слишком высокой.
— Ты не уйдешь. Ведь жить без него ты не сможешь.
Я посмотрела на него.
— Плевать мне. Умру, значит. Просто умру и всё.
Я сказала это так же спокойно, как если бы объявляла о том, что пойду спать.
— Но его имени на моих губах, на моём бедре... — мой взгляд скользнул по кровавому пятну на тряпке, — Не будет больше.
Дверь на кухню скрипнула.
Вошёл Амадо и за ним, словно тень, та самая девушка. Она, не глядя ни на кого, прошла к столу, устроилась на стуле, взяла печенье из вазочки и принялась его жевать, запивая соком прямо из пачки. На ней была только его футболка, свисающая до середины бёдер.
Что за детский сад?
Я стояла в углу кухни, прислонившись спиной к прохладной стене. Нож лежал на полу в лужице крови. Я смотрела в пустоту, чувствуя, как тёплая струйка медленно стекает по ноге из свежего разреза на его клейме.
— Босс, — Давид, стоявший посередине комнаты, выпрямился, его лицо было напряжённым.
Амадо скользнул по нему равнодушным взглядом.
— У тебя какая-то информация для меня?
— Заехал забрать вещи. А тут это, — Давид жестом указал в мою сторону, на нож и кровь на полу.
Только тогда Амадо перевёл на меня взгляд. Сначала он был таким же пустым, как последние три дня, но затем его глаза упали на моё бедро. На струйку крови, на зияющий разрез, который я нанесла прямо поверх его клейма. На нож на полу.
И холодность в его глазах испарилась. Её сменило нечто острое, стремительное и абсолютно животное.
Шок.
Чистый, нефильтрованный шок, смешанный с чем-то, что выглядело как паника. Будто он увидел не порез на коже, а трещину в самом фундаменте своего мира.
Я выпрямилась во весь рост, оттолкнувшись от стены. Прочистила горло, чувствуя, как ком боли и ярости подкатывает к самой гортани.
Мой взгляд скользнул по той девушке за столом, и в тот миг я так сильно захотела её убить, что пальцы сами сжались в кулаки, будто ощущая в них холод стали.
— Сара, давай приложим тряпку... Потом зашьём, — начал Давид, делая осторожный шаг ко мне.
— Нет! — мой крик прозвучал резко, разрывая напряжённую тишину. — Нет, нет, нет, нет, нет, ещё раз, блять, нет! Всё! — я ткнула пальцем себе в грудь. — Моё тело принадлежит только, блять, мне! Только мне! Никакого клейма! Никаких чувств! Никакого имени! Моя душа — моя! Моё сердце — моё!
Я перевела взгляд на Амадо.
Он стоял неподвижно и его лицо было искажено чем-то невыразимым — шоком, яростью, болью.
— Хотела сказать, — мои слова прозвучали тише, но с ледяной, режущей чёткостью, направленной прямо в него. — Я тебя не любила. Зависимость есть и была, но любви не было. Я ошиблась. Спутала чувства.
Я лгала.
Лгала так отчаянно, как только могла, выжигая из себя ту самую, предательскую нежность, что пустила в моей душе корни.
Если он мог заменить меня за три дня, то и я смогу вырвать его из самого себя.
Даже если для этого придётся отрезать часть собственной души.
Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь хрустом печенья во рту у девушки.
Она, казалось, была полностью поглощена своим занятием, будто происходящее — всего лишь фон для её перекуса.
Давид замер, его взгляд метнулся от меня к Амадо и обратно. Он понимал, что любое его слово сейчас может стать искрой в пороховой бочке.
— Сара... — начал он осторожно, но ему не дали договорить.
Амадо сделал шаг вперёд. Его движение было плавным, но от него исходила такая концентрация энергии, что воздух, казалось, затрепетал.
— Зависимость... Но не любовь. — Он повторил мои слова, и в его глазах вспыхнуло знакомое безумие. — Интересно. Очень интересно.
В этот момент девушка за столом отпила последний глоток сока, поставила пачку на стол с громким стуком и сладко зевнула.
— Амадо, а мы скоро пойдём? — протянула она с нарочитой скукой в голосе, растягивая слова. — Мне спать хочется. Или тут ещё долго этот цирк будет?
Все взгляды, включая мой и Амадо, резко переключились на неё. Её бесцеремонность и полное отсутствие понимания ситуации были настолько абсурдны, что на секунду даже сбили накал страстей.
Давид сжал губы, явно сдерживая комментарий.
Амадо медленно повернулся полностью к ней, и на его лице появилась та опасная улыбка.
— Цирк, — повторил он её слово, и в его голосе зазвучала сладкая, ядовитая насмешка. — Да, милая. Цирк только начинается. И ты в нём — дурочка-клоун, которую сейчас выставят за дверь.
Девушка застыла с открытым ртом, печенье так и осталось недоеденным в её руке. Она, похоже, наконец-то осознала, в какую херню она на самом деле ввязалась.
Я развернулась и пошла к выходу из кухни. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в бедре, но я не останавливалась.
Железная хватка сомкнулась на моей руке. Амадо.
— Отпусти, — прошипела я, резко дёрнув и вырвав руку.
Кровь с ладони отпечаталась на его пальцах.
— Нет.
— Это моё слово, Амадо! Моё! — я кричала ему в лицо, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь от бессильной ярости. — И ты меня отпустишь!
— Босс... — голос Давида прозвучал как предупреждение. — Её нужно к врачу. Кровь не останавливается.
Но Амадо не слушал его. Он смотрел только на меня.
— Я не позволю тебе отречься от меня. Ни от моей фамилии на твоей коже. Ни от моей одержимости в твоей крови. Ни от той любви, что ты сама же мне подарила.
Я посмотрела ему прямо в глаза, вбирая в себя всю его ярость, всю его боль, всю его испепеляющую нужду.
— Нет, — сказала я.
Он смотрел мне в глаза, и в его разноцветных зрачках бушевала настоящая буря — ярость, боль, страх потерять.
А за его спиной я слышала, как Давид, отойдя в сторону, уже набирал номер врача, его тихий, деловой голос доносился из прихожей.
— Знаешь что, Амадо, — прошептала я, и мой голос был тихим, но каждое слово падало между нами, как камень. — Чтобы я осталась... Чтобы я не ушла... Тебе нужно сделать очень многое.
Я сделала крошечную паузу, дав ему прочувствовать вес этих слов.
— Настолько многое, что я даже не могу понять, что именно. — Я медленно покачала головой, и в этом жесте была не злоба, а горькая, окончательная ясность. — Потому что ты этого никогда не сделаешь.
Я не требовала извинений. Я говорила о более глубоком и абсолютно недостижимом для него.
О смирении. Об истинном раскаянии. О способности поставить кого-то выше себя, своей гордыни. О том, чтобы стать другим человеком.
А он был Амадо Баскесом и его природу не изменить.
Его взгляд, до этого пылающий, стал остекленевшим. Он смотрел сквозь меня, будто пытаясь разглядеть тот неведомый, невозможный список требований, который я только что бросила ему под ноги.
— Что? — это был не вопрос, а хриплый выдох, полный неподдельного, животного недоумения. — Что я должен сделать? Скажи, и я...
Он не мог договорить.
Потому что мы оба знали — он не может дать такое обещание. Он не знал, как выполнить то, чего нельзя сформулировать.
Как изменить саму свою суть.
— Видишь? — прошептала я. — Ты даже не понимаешь, о чём я и никогда не поймёшь. В этом и есть вся разница между нами. Ты можешь только брать. А я больше не могу отдавать.
Я сделала шаг назад, к выходу. Он просто стоял, парализованный осознанием той пропасти, что разверзлась между нами.
Пропасти, которую не могла заполнить ни его ярость, ни его одержимость.
Выйдя из кухни, я прислонилась к прохладной стене коридора, на мгновение закрыв глаза. Острая, пульсирующая боль в бедре грозила подкосить ноги, затуманить сознание, но я выпрямилась, вдохнула полной грудью и пошла.
Шаг за шагом, ровно, преодолевая головокружение, поднимаясь по лестнице на второй этаж.
Я зашла в свою — или уже бывшую? — комнату, захлопнув дверь. Здесь пахло мной, моим страхом, моей болью, той короткой иллюзией счастья.
Сорвала с себя окровавленную футболку. Взгляд упал на разорванный край, и я, не раздумывая, с силой дёрнула, отрывая длинную полосу ткани. Грубо, небрежно, стиснув зуба от боли, обмотала ею рану на бедре, затянула узел. Повязка тут же начала проступать алым.
Затем подошла к шкафу.
Я стала одеваться. Каждое движение было медленным, осознанным. Ткань натирала свежую рану, но это было ничто.
Дверь с грохотом распахнулась, врезаясь в стену.
На пороге стоял Амадо, его грудь тяжело вздымалась, а в глазах бушевала знакомая, слепая буря.
— Стоять, блять.
Я не обернулась, продолжая застёгивать куртку.
— Нет, — твёрдо сказала я, глядя прямо перед собой в стену, но обращаясь к нему. — Не после того, что я увидела.
Я позволила паузе повиснуть, впуская в комнату тяжёлое, невысказанное воспоминание — его над телом другой женщины, его равнодушный взгляд на меня.
— Ты пересёк черту, Амадо. Ту самую, что отделяла твою одержимость от всего остального. И назад пути нет.