45. Проверка.
Амадо вернулся под утро, и я снова проснулась от его прикосновений.
Дверь скрипнула, шаги по ковру, затем край одеяла приподнялся, и он, пропахший холодным ночным воздухом, дымом и чем-то металлическим — кровью? — лег рядом.
— Я вернулся, — прошептал он хрипло, натягивая одеяло на нас обоих и прижимаясь ко мне всей длиной тела. От него веяло усталостью, сбитым с ритма адреналином, но и странным облегчением.
Я повернулась к нему в полумраке, обвила руками его торс, чувствуя под тонкой тканью рубашки знакомое напряжение мышц.
— Как сделки? — спросила я, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая этот сложный, тревожный, но такой родной запах.
— Всё хорошо, — он выдохнул, и его тело наконец начало расслабляться в моих объятиях.
Эти два слова вмещали в себя всё: и завершённость дела, и его благополучное возвращение, и немое обещание, что пока всё в порядке.
Он не стал вдаваться в подробности, да они мне и не были нужны. Важно было лишь то, что он здесь, со мной, и его сердце бьётся ровно и сильно под моей ладонью.
Он приподнялся, и в темноте я слышала, как шелестит ткань.
Он снял с себя рубашку, затем брюки, и всё это с лёгким шелестом упало на пол. Оставшись в одних боксёрах, он снова лег и обнял меня, прижимая к себе так сильно, будто пытался впитать моё тепло и спокойствие. Его кожа была прохладной, но быстро согревалась от соприкосновения.
Одна его рука легла на мою поясницу, а другая чуть погладила меня по заднице — нежно, почти машинально, без намёка на страсть, а скорее как бы проверяя.
— Устал от этих разговоров... — прошептал он устало, уткнувшись лицом в мои волосы.
Мы так и заснули в обнимку, как нормальные люди, не раздираемые войной, безумием и страшными тайнами.
Утром я проснулась от его храпа. Он храпел мне прямо в ухо, громко и беззастенчиво.
Я открыла глаза и сонно уставилась в потолок.
— Амадо, ты храпишь, — пробормотала я и, закрыла ему нос пальцами.
Его рука взлетела с молниеносной скоростью и убрала мою с такой силой, что у меня хрустнули костяшки.
— Ты совсем?! — я нахмурилась, окончательно проснувшись, и шлёпнула его по плечу.
— М-м-м? Астра, спи, — он пробормотал, не открывая глаз, и перевернулся на другой бок. — Не бей меня.
— Ты первый меня ударил! — возмутилась я, тыча пальцем в его спину.
— Не бил, а защищался от удушения, — прорычал он в подушку. — Теперь молчи и дай поспать или я тебя реально придушу.
Я громко вздохнула и подперла голову рукой, глядя на его спину.
— Ещё и отворачивается, — прошептала я себе под нос с преувеличенной обидой. — Всё, буду спать в своей комнате. Вот теперь навсегда.
С этими словами я с драматическим видом сползла с кровати и направилась к двери, нарочито громко топая босыми ногами.
Не успела я сделать и трёх шагов, как его рука молниеносно обвила мою талию и с силой притянула обратно на кровать.
Я с лёгким визгом рухнула на матрас, а он тут же накрыл меня собой, прижимая к простыням.
— Никаких «навсегда», — прошептал он хриплым от сна голосом прямо в губы, его разноцветные глаза, наконец, открылись, сияя смесью досады и привычной одержимости. — Ты никуда не уйдёшь. Даже от моего храпа.
Я потянулась и поцеловала его, заглушая его утреннее ворчание.
Мой поцелуй был медленным, но настойчивым. Моя рука скользнула по его торсу, ощущая под пальцами рельеф мышц и шрамов, затем опустилась ниже, к резинке его боксёров.
Пальцы зацепили край ткани, собираясь стянуть её.
Но он поймал моё запястье, остановив движение. Его губы на мгновение оторвались от моих.
— Астра, — его голос был низким и хриплым, но твёрдым. — Не надо.
Я замерла, глядя на него с удивлением. В его глазах не было отказа, скорее сдержанность.
— Я сказал, что подожду, — прошептал он, его большой палец провёл по моей ладони. — И я буду ждать. Пока ты не будешь готова.
— Амадо, я готова, — сказала я, глядя прямо в его разноцветные глаза, вкладывая в эти слова всю твёрдость, на какую была способна.
Он замер, изучая моё лицо, ища малейший след неуверенности или страха.
— Нет, — тихо, но неумолимо ответил он. Его пальцы разжали моё запястье, но не отпустили его, а мягко опустили мою руку на простыню между нами. — Ты не готова. Ты просто пытаешься убедить себя и меня.
Он приподнялся на локте, его взгляд стал пронзительным, почти болезненным в своей ясности.
— Я чувствую разницу, Астра. Раньше, когда ты отдавалась, в твоих глазах была буря. Ярость, ненависть, вызов, азарт — неважно. Это было по-настоящему. Сейчас... — он покачал головой, — Сейчас в них только решимость. Как у солдата, идущего на задание. А я не хочу быть для тебя заданием.
Он откинулся на подушки, проводя рукой по лицу.
— Я подожду, пока в твоих глазах снова не появится тот огонь. Не из чувства долга или страха. А потому что ты не сможешь иначе.
Я нахмурилась, и всё внутри закипело от возмущения.
— Ты придурок?! Я готова! — выпалила я, и тут же, не дав ему опомниться, резко убрала его руку с себя и вскочила с кровати. — А вот теперь, — взвизгнула я, задирая подбородок, — Теперь я не хочу! Понял? Ты испортил мне всё! Ты... Тебя... Блять, как же ты бесишь!
Я стояла, тяжело дыша, вся дрожа от несправедливости и обиды.
Он лежал и смотрел на меня, и на его лице не было ни злости, ни торжества.
— Видишь? — тихо произнёс он. — Вот это — настоящее. Эта ярость. Этот огонь. Вот это я и жду. Не вымученное «я готова», а вот это — «блять, как же ты бесишь!».
— Амадо, это ненормально! — выкрикнула я, и голос сорвался на надрыв. — Ты сказал, что когда я буду готова, то ты меня трахнешь и наверстаешь упущенное. Где, блять, твоё упущенное? Почему я всё ещё одета?! Почему я не на тебе или не под тобой?!
Слёзы горели в глазах, подступая к горлу.
Я сжала кулаки, чувствуя, как вся ярость и обида вырываются наружу.
— То, что я сейчас кричу — это не признак того, что я тебя хочу! Это признак ярости! Потом я заплачу. Потом обижусь. Потом буду неделю с тобой не разговаривать! Это не приглашение в постель, это крик о помощи, который ты слышишь как приглашение на танец!
Я стояла, тяжело дыша, а он смотрел на меня с тем же невыносимым спокойствием.
— Ярость, слёзы, обида... — медленно произнёс он. — Это всё части тебя и я принимаю их, но я не приму тебя, когда ты будешь притворяться. Когда ты будешь пытаться быть «готовой» из чувства долга или потому что тебе кажется, что так надо. Я жду тебя настоящую. Даже если эта настоящая будет орать на меня и швыряться вещами.
— Амадо! — я завизжала так, что зазвенело в ушах, и начала бестолково бегать на месте, не в силах справиться с нахлынувшей волной бессилия. — Я хочу, блять, чтобы ты просто трахнул меня! Силой! Как раньше! Без этих дурацких разговоров и ожиданий!
Я остановилась, тяжело дыша, и уставилась на него, вся дрожа.
— Я не хочу думать! Я не хочу решать! Я хочу, чтобы ты просто взял и сделал, как умеешь! Чтобы всё было просто! Понял?! Просто!
Он поднялся с кровати и медленно подошёл ко мне. Его руки опустились на мои плечи, тяжёлые и тёплые.
— Нет, — произнёс он тихо. — Больше никогда. Никогда я не возьму тебя силой, Астра. Потому что теперь, когда я знаю, каково это — слышать твоё «да»... — его пальцы слегка сжали мои плечи, — Любое другое «да», кроме добровольного, для меня отравлено. Я буду ждать. Даже если тебе кажется, что ты хочешь другого. Потому что я хочу, чтобы в следующий раз, когда мы будем вместе, в твоих глазах не было ни капли сомнения. Ни тени той боли, что я тебе причинил.
— Амадо, да я больше чем готова! — я ударила его в грудь. — Просто хочу тебя... Слышишь?! Я сейчас сама тебя силой возьму!
Я изо всех сил толкнула его на кровать, запрыгнула сверху, вцепившись коленями в его бёдра. Внутри всё горело, пульсировало, требовало его.
И Амадо взорвался.
Тот самый, выстроенный с таким трудом самоконтроль испарился в одно мгновение.
Его руки, ещё секунду назад сдерживающие, стали стальными тисками на моих бёдрах. Низкий, животный рык вырвался из его груди, и он перевернул меня под себя с такой силой, что у меня на секунду потемнело в глазах.
— Ты сама этого захотела, — прошипел он, его губы обжигали кожу на шее, а пальцы рвали тонкую ткань моего белья.
Больше не было ожидания, не было разговоров. Была только ярость, вырвавшаяся на свободу, и ответное пламя внутри меня, которое, наконец, поглотило всё — и страх, и обиду, и все мысли.
Только он.
Он раздел меня, раздел себя, его рот опустился к соску, я выгнулась и застонала, его рука гладила мою промежность, которая уже и без того была мокрая.
Он быстро достал смазку, капнул мне на промежность. Затем откинул её в сторону, и вошёл в меня.
Я застонала, выгнувшись, чувствуя, как он заполняет меня до предела.
— Погоди... Не двигайся, — прохрипел он, замирая, и его голос был полон такого напряжения, что я застыла.
— Что? — прошептала я, не понимая.
— Говорю тебе, не двигайся.
— Почему?
— Просто...
Я едва заметно подвигала бёдрами, и он задрожал всем телом, низкий, сдавленный стон сорвался с его губ.
— Тебе больно? — испуганно спросила я.
— Нет... — он выдохнул, и его лоб упал мне на плечо. — Наоборот... Слишком хорошо. Я сейчас кончу, если ты пошевелишься. А я... Я не хочу, чтобы это закончилось.
— Кончишь? — я медленно улыбнулась, чувствуя, как его тело напряглось до предела.
Он уставился на меня горящим, почти паническим взглядом.
Я нарочито медленно провела бёдрами, и его руки, дрожа, схватили меня за талию, пытаясь остановить.
— Астра...
Но я уже обхватила его шею руками, не дав отстраниться, и повторила движение — плавное, но неумолимое.
— У нас есть весь день впереди, — прошептала я, касаясь губами его мочки уха. — Можем трахаться сколько захотим, разве нет?
— Мне... Блять... Я не могу, твою мать... — он застонал, его тело затряслось в преддверии кульминации. — Стой!
Вместо этого я приподняла таз, приняв его ещё глубже, и почувствовала, как он теряет контроль.
Его пальцы впились мне в бёдра, рычание сорвалось с его губ, и всё его тело вздрогнуло в немой судороге, отдавшись волне наслаждения, которую он так отчаянно пытался сдержать.
Затем я медленно перевернулась на живот. Встала на четвереньки перед ним, чувствуя, как его взгляд пожирает меня.
Я оглянулась через плечо, поймав его глаза — тёмные, полные животной жажды.
Он тяжело дышал, секунду просто смотря, а затем резко встал на колени позади меня. Его руки грубо обхватили мои бёдра, и он вошёл одним резким, уверенным движением, заставив меня вскрикнуть.
Я прогнулась в пояснице, делая идеальную дугу, подставляя себя ему ещё глубже.
Его пальцы впились в мою кожу, а низкие стоны позади говорило о том, что вся его выдержка окончательно испарилась.
Он входил в меня сзади с таким яростным ритмом, что я едва успевала переводить дыхание между стонами. Его руки не знали покоя — они сжимали мои плечи, впивались в волосы, срывались на грудь, сжимая её так, что из горла вырывались прерывистые вздохи.
А его собственные стоны, низкие, хриплые и абсолютно беззастенчивые, заполняли комнату, сливаясь с моими в единый симфонию полного самоотдачи.
Внезапно его ладони легли на мои ягодицы, и несколько резких, звонких шлепков заставили кожу вспыхнуть жгучим румянцем.
Я ответила на это, встречая каждый его толчок ещё более активным движением бёдер, подставляясь под него ещё глубже.
Затем он приподнял моё тело, прижав спиной к своей груди.
Я откинула голову ему на плечо, выгнувшись в дуге, отрывая спину от него, но плотно прижимая ягодицы к нему.
Его рука легла на мою шею — не сжимая, а просто ощущая пульс, бешено стучащий под кожей. Другая рука легла на мой низ живота, ладонью вниз, будто пытаясь почувствовать каждый его толчок изнутри.
Он надавил ладонью на низ моего живота, и это простое, почти инстинктивное движение стало последней каплей.
Я резко сжала его внутри себя внутренними мышцами, пытаясь удержать, продлить, поглубже впустить.
Его тело задрожало, как в лихорадке, и из груди вырвался сдавленный, надорванный стон. Его пальцы на моей шее и животе впились в кожу, а ритм стал хаотичным, окончательно потеряв всякое подобие контроля.
— Сожми меня так ещё раз.
Я послушно сжала внутренние мышцы вокруг него, и он прижался губами к моему виску, издав протяжный, животный стон.
Волна оргазма накатила на меня, выгибая спину и заставляя всё внутри сжаться в тугой, пульсирующий узел. Мои мышцы, конвульсируя, сомкнулись вокруг него ещё сильнее, и он не выдержал.
Его тело напряглось, и он кончил, издав глухой, сдавленный крик, с такой силой вгоняя себя в меня в последних толчках, что я чуть не отлетела вперёд, удерживаемая только его железной хваткой на моём животе и шее.
Амадо нежно погладил меня по спине и уложил на кровать, затем тяжело рухнул рядом, переведя дух.
— После такого секса можно и поспать...
— Ты серьёзно спать собрался? — недоверчиво фыркнула я, чувствуя, как по моему телу всё ещё бегут разряды.
— Да, — ответил он, не открывая глаз, но его рука скользнула по моему бедру.
— Ненормальный...
— Это нормально, когда спишь после таких страстей, — он перевернулся на бок и медленно, почти лениво, снова вошёл в меня, уже полумягкий, но всё ещё ощутимый. — Сожми...
Я послушно сжала внутренние мышцы, и он тихо застонал, прижимаясь ко мне всем телом.
Его дыхание стало ровнее, движения почти замерли, превратившись в лёгкие, едва заметные покачивания.
Прошло время, и я проснулась от движения — Амадо медленно, чтобы не потревожить мой сон, вышел из меня.
Он посмотрел на меня сквозь пелену собственной дремоты, его разноцветные глаза были мягкими и незащищёнными.
Затем он снова зарылся лицом в мою шею, глубоко вздохнул и выдохнул, как будто вбирая мой запах, чтобы хранить его до следующего пробуждения.
— Ты спать?
— Нет, — его голос был низким и сонным. — Просто хочу так полежать с тобой.
Амадо положил свою руку мне на живот, и у меня внутри всё сжалось в ледяной ком.
Он что-то чувствует? Догадывается?
Но я не подала виду, лишь продолжила ровно дышать.
Затем я медленно накрыла его ладонь своей и нежно погладила его костяшки, чувствуя под пальцами шрамы и мощные сухожилия.
Его пальцы под моей ладонью слегка пошевелились, не сжимая, а скорее отвечая на прикосновение. Он не сказал ни слова, лишь глубже уткнулся в мою шею, и его дыхание снова стало ровным.
Но в тишине, что повисла между нами, мне почудился невысказанный вопрос, который рано или поздно потребует ответа.
— Амадо, не спи, — прошептала я, чувствуя, как его дыхание становится глубже. — Я хочу с тобой поговорить.
Он замер на секунду, затем медленно приподнял голову. Его разноцветные глаза в полумраке были тусклыми и отстранёнными.
— О чём ты хочешь поговорить, Астра? — спросил он хрипло, его голос был плоским, почти монотонным, будто он уже ушёл куда-то далеко.
— Обо всём... Допустим... — я сделала паузу, подбирая слова, боясь спугнуть эту хрупкую возможность. — Мне интересно, что ты чувствовал после того, как убивал тех, кто был беременным.
Он не ответил сразу, его пальцы на моём животе непроизвольно дёрнулись.
— Ничего, — наконец произнёс он, и его голос был пустым, как заброшенный колодец. — Пустота и удовлетворение.
Меня передёрнуло от этих слов, но я заставила себя продолжить.
— Тебе это нравится?
— Мне нравится сам факт того, что мразь, которая была в девушке, не вылезет на свет, — его голос приобрёл лёгкий, металлический оттенок. — Что ещё один монстр не родится. Что я предотвратил это.
Он посмотрел на меня.
— Я очищаю мир, Астра. От себя самого. В этом есть своя красота.
Я обняла его за шею, пальцы нежно вплетаясь в его волосы, пытаясь смягчить ледяную жестокость его слов.
Но он лишь глубже уткнулся в меня.
— С тобой я такого не испытаю, — прошептал он, и его голос приобрёл тот вибрирующий оттенок одержимости.
Он потёрся об меня носом, как кот, помечающий свою территорию, и издал низкий, глухой стон, полный странного облегчения.
— Ты ведь не беременна. Мне нет над чем переживать. У нас с тобой будет всё отлично... Все будут живы.
Его рука на моём животе внезапно сжалась в кулак, не больно, но с напряжённой силой, будто он физически пытался раздавить что-то невидимое.
— Ты не станешь испорченной. Не станешь носителем. Я не позволю этому яду расползтись, — его шёпот стал резким, почти шипящим. — Мы будем идеальны. Чисты. Ты — моя молния, а не инкубатор для чудовища. Мы будем гореть вместе, вечно, и никто больше не встанет между нами.
Он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза, и в его разноцветных глазах плясали настоящие демоны.
— Ты ведь понимаешь, да, Астра? — его губы растянулись в улыбке. — Что я сделаю всё... Всё... Чтобы так и оставалось.
Он и впрямь был способен на всё, чтобы сохранить нашу «идеальную» реальность, которую он выстроил в своей голове.
Реальность, в которой не было места ребёнку.