47. Крик.
Я сидела за столом с чашкой остывающего кофе, бесцельно ворочала ложкой в тарелке с омлетом.
Мысли крутились вокруг одного и того же, как заезженная пластинка, не давая покоя.
Что мне делать?
Варианты, один страшнее другого, выстраивались в чёткий, безрадостный список.
Убегать, как сказал Давид. Представить себя в чужой стране, с чужим языком, с поддельными документами, в постоянном страхе, что его люди выследят меня по всему миру.
Один неверный шаг — и он найдёт.
Давид был прав — стабильность для него важнее, но цена этой стабильности — моя жизнь в бегах.
Пытаться переубедить его.
Вложить в него мысль, что его ребёнок — не монстр. Но как достучаться до человека, чья психика искалечена с детства? Он видит в этом лишь повторение собственного проклятия.
Его «любовь» ко мне — это уже аномалия, чудо. Хватит ли её, чтобы перевесить годы программирования на уничтожение собственного потомства? Шансы были ничтожны.
Это была бы лотерея, где проигрыш означал смерть.
Сделать аборт.
Тайно. Избавиться от проблемы, сохранив статус. Остаться его «Астрой», его «молнией».
Но тогда я стану соучастницей в убийстве собственного ребёнка. Я буду носить эту вину всю жизнь.
И каждая его ласка будет напоминать мне о том, что я сделала, чтобы её заслужить.
Или быть убитой.
Просто ждать, пока он узнает. Пока живот станет заметен, или пока какой-нибудь врач не проболтается. И тогда его «любовь» обернётся той самой холодной, системной яростью, которую он когда-то обещал.
Я отодвинула тарелку.
Каждый путь вёл в тупик или к пропасти. Не было правильного выбора. Были лишь варианты того, как именно всё это рухнет.
Что мне, блять, делать?!
Убегать! — кричал один голос, полный паники. Спасать ребёнка!
Убегать? — тут же язвительно отвечал другой. И стать мишенью? Жить в вечном страхе, что каждая тень, каждый шорох — это его люди?
Аборт! — настаивал первый, уже с отчаянием. Это же логично! Это выживание!
Аборт? — второй звучал уже не язвительно, а с леденящей душу горечью. И после этого смотреть ему в глаза? Чувствовать его руки на себе? Быть его «идеальной» Астрой, зная, что заплатила за это кровью собственного ребёнка?
Картины будущего проносились в воображении, каждая — кошмарный вариант.
Убежать. В чужой стране, где всё незнакомо — язык, законы, люди.
Как заработать денег? Без связей, без имени, с поддельными документами.
Работать официанткой? Уборщицей? На что растить ребёнка? На съёмную конуру в гетто? На еду из самых дешёвых консервов? А если он заболеет? Врачи, лекарства... Где взять на это?
И всё это — в постоянном, ежесекундном страхе.
Страхе, что в один день дверь выбьют, и на пороге встанет он. Не пьяный и нежный, а тот, холодный убийца из коридора с окровавленным ножом. И тогда конец будет куда страшнее простой смерти.
Нет, бегство — это не спасение. Это отсрочка. Возможно, очень короткая.
И какой ценой?
Ценой детства моего ребёнка, проведённого в бегах, в нищете, в страхе.
Я сжала виски пальцами, пытаясь выдавить из себя решение, но его не было. Была только тяжёлая, давящая грудь гора страха, вины и безысходности.
Амадо зашёл на кухню, свежий и собранный, без малейшего намёка на вчерашнее пьяное безумие. Он подошёл ко мне, наклонился и поцеловал несколько раз в губы — короткими, лёгкими, почти птичьими поцелуями.
— На тебе лица нет, Астра, — заметил он, его разноцветные глаза внимательно изучали моё лицо. — Это из-за вчерашнего меня пьяного?
— Нет-нет, — я заставила губы растянуться в улыбку, глядя ему прямо в глаза. — Просто что-то настроения нет. Голова разболелась чуть.
— Таблетку надо, — сказал он деловым тоном, подошёл к шкафчику с медикаментами, без колебаний нашёл нужное и протянул мне таблетку вместе со стаканом воды.
Я послушно приняла её, хотя голова не болела. Нужно же было поддерживать легенду.
Он наблюдал, как я глотаю, его взгляд был спокоен, но проницателен. Он присел на стул рядом, положил руку мне на колено.
— Может, прогуляемся? Солнце сегодня хорошее. Или поедем куда? — предложил он, и в его голосе звучала искренняя забота.
Этот человек, способный на такую нежность, был тем же самым, кто без колебаний убивал беременных женщин и обещал «утилизировать» любую угрозу нашему «идеальному» миру.
— Может, позже, — тихо ответила я, опуская взгляд на свои руки. — Сейчас просто посижу.
— Как скажешь, — он мягко сжал моё колено и поднялся. — Я буду в кабинете. Если что — позови.
Он ушёл, оставив меня наедине с притворной головной болью и самой настоящей, раздирающей душу болью выбора.
Дверь на кухню снова открылась, и на пороге появился Давид. Его появление здесь, в такой момент, заставило моё сердце ёкнуть.
— Ты снова тут? — тихо спросила я, с тревогой глядя на него. — Амадо ведь может что-то заподозрить, если ты будешь приходить ко мне слишком часто.
— Я приехал к нему с делом, — так же тихо ответил он, заходя и прикрывая за собой дверь, чтобы нас не было слышно. — Но и заодно к тебе. Ты решила?
Горькая, беспомощная улыбка тронула мои губы. Я опустила взгляд в чашку с остывшим кофе.
— Я не знаю, Давид... Бежать — это бред. Я не смогу одна, без денег, без поддержки. Ребёнок будет жить в постоянном страхе, в нищете... Без всего...
— Я спонсирую всё это, — без колебаний заявил он. — Деньги, документы, безопасное место. Всё будет.
— Даже если спонсируешь... — я покачала головой, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я ведь сама не смогу без Амадо. Я к нему привязана. Больнее, чем хотела бы признать. А аборт... — я сглотнула ком, — Я не горю желанием делать. Убивать ребёнка... Хоть там ещё и не ребёнок, а так, просто клетки... Но это уже потенциал. Это уже возможность. И я не знаю, смогу ли я жить с этим после.
Я подняла на него взгляд, полный отчаяния.
— Все варианты — плохие, Давид. Каждый — это предательство. Либо предательство ребёнка, либо предательство его, либо предательство самой себя.
Давид смотрел на меня не отрываясь, его обычная бесстрастность сменилась редкой, но явной усталостью.
— Если я убегу, то предам Амадо... Загнусь от своей зависимости к нему... — я говорила, глотая воздух, выкладывая перед ним свою агонию. — Если убью ребёнка, то буду смотреть на Амадо и понимать, ценой чего это было. Во всех этих вариантах я поедаю саму себя.
— Ты же понимаешь, что он не изменит своего решения? — его голос был плоским, как приговор.
— Понимаю... — прошептала я, и слёзы, наконец, потекли по щекам. — Но если попытаться. Если попробовать... Может, для меня он станет исключением?
— Сара, — он произнёс моё старое имя, и оно прозвучало как удар. — Я видел таких, как ты, много. Умных, сильных, считавших себя особенными. И все они закончили тем, что лежат в земле. Романтика «спасти монстра своей любовью» — это сказка для дурочек. В нашем мире она заканчивается могилой.
— Но ведь у него не было такого с другими, как со мной! — вырвалось у меня, и в голосе звенела последняя, отчаянная надежда. — Это хоть какой-то вес имеет, нет? Мы... Мы друг для друга солнце. Он сам это говорит!
Давид покачал головой, и в его гладах я увидела не злорадство, а нечто худшее — горькую, выстраданную реальность.
— Ты для него — самое яркое солнце. Именно поэтому он и сожжёт тебя дотла, если решит, что ты угрожаешь той реальности, которую он выстроил вокруг вас.
— А если сказать... — я выдохнула, и слова повисли в воздухе, хрупкие и опасные. — И посмотреть на его реакцию. Если она будет херовой, и он попытается меня убить...
— То что? — Давид не моргнул глазом.
— То сбегу, — прошептала я.
Он медленно кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах дрогнуло — может, тень сожаления, а может, просто усталость от этой вечной драмы.
— Я в любом случае помогу тебе, — произнёс он тихо, но с абсолютной, стальной уверенностью. — Придётся идти против босса.
Он взвешивал риски, оценивал последствия и всё равно делал этот выбор. Не ради меня лично, а ради стабильности, о которой говорил. Чтобы предотвратить войну за наследство, чтобы не дать семье рухнуть.
Я была для него не спасённой душой, а стратегическим активом.
— Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Теперь всё зависело от одного разговора. От реакции человека, чья любовь была сродни смертельной болезни.
— Я сейчас пойду к нему в кабинет. — сказал уже Давид, его голос был ровным и деловым, но в нём слышалась та же напряжённая готовность. — Можешь через время подойти... И попробуем.
Он смотрел на меня, ожидая подтверждения, его непроницаемое лицо скрывало все мысли.
Этот план был нашим общим рискованным предприятием, и теперь инициатива переходила к нему.
— Да, — кивнула я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Давид вышел, и дверь за ним тихо захлопнулась.
Я осталась сидеть на кухне в полной тишине, если не считать оглушительного звона в ушах.
Мои руки, лежавшие на столе, дрожали.
Я сжала их в кулаки, пытаясь взять себя в руки, но дрожь шла изнутри, от самого сердца, которое колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.
Внутри всё замерло и сжалось в один тугой, ледяной ком. Мысли путались, не в силах выстроиться в логическую цепочку. Оставался только животный страх и осознание того, что сейчас, за этой стеной, решится моя судьба.
И судьба того крошечного, нежеланного существа внутри меня.
Я уставилась в стену, не видя её, и слушала этот внутренний звон, который заглушал всё вокруг. Каждая секунда тянулась мучительно долго. Ждать было невыносимо. Но идти туда — означало приблизить развязку, которая могла оказаться фатальной.
Вот я уже стою около двери кабинета Амадо. Ладонь, лежащая на холодной металлической ручке, влажная от пота. Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах.
Я делаю последний, предательски глубокий вдох и толкаю дверь.
Вхожу внутрь.
Давид и Амадо склонились над столом, разговаривая. Давид показывает какие-то бумаги, Амадо изучает их с сосредоточенным видом, его профиль резок при свете настольной лампы.
— Астра? — он поднимает голову и улыбается, увидев меня. Его разноцветные глаза мгновенно смягчаются, наполняясь привычным обожанием. — Голова прошла? Хочешь куда-то съездить?
Скажи... Скажи... Скажи...
— Да, голова прошла, — я заставляю свои губы растянуться в ответную улыбку, скольжу взглядом по Давиду.
Он стоит чуть поодаль, его лицо — идеальная каменная маска, но он едва заметно кивает мне.
— Ты чего там стоишь? Заходи... А то как не родная, — Амадо мягко подталкивает, и в его голосе нет ничего, кроме лёгкого недоумения и ласки.
Я не двигаюсь с места. Ноги будто вросли в паркет.
— Амадо... — мой голос дрогнул и сорвался на полуслове.
— М-м-м? — он скрещивает руки на столе и кладёт на них подбородок, глядя на меня с тем самым, бездонным вниманием, которое сейчас разрывает мне сердце на части.
— Я беременна, — выдыхаю я едва слышно, и слова повисают в воздухе, тонкие и хрупкие, как паутина.
Тишина.
Она длится всего секунду, но кажется вечностью.
— Чего? — Амадо наклоняет голову, его брови слегка сдвигаются. Улыбка не исчезает, но застывает. — Ты тихо сказала. Повтори, Астра. Я не услышал.
Он начинает подниматься из-за стола, его движение плавное, но уже лишённое прежней расслабленности. В нём появляется какая-то внезапная, звериная собранность.
— Нет, стой, сиди, — вырывается у меня, и рука сама тянется вперёд, как будто я могу остановить его на расстоянии.
Он застывает, полувстав, его пальцы упираются в столешницу. Всё его тело излучает настороженное напряжение.
Давай же, Сара... Сара, давай, скажи ему... Скажи...
Нет, не говори. Он убьёт тебя, на этом месте...
Сара, давай... Это ведь твой Амадо... Твоё солнце...
— Амадо... — я сглатываю ком, подступивший к горлу. Сердце колотится так бешено, что, кажется, вот-вот выпрыгнет через горло. Воздух обжигает лёгкие. — Я беременна.
На этот раз я говорю чётко, громко, вкладывая в эти два слова всю свою дрожь, весь страх, всю остаточную надежду.
Улыбка медленно сползает с его лица, как маска. Не кривясь, не искажаясь — просто тает, уступая место абсолютно пустому, невозмутимому выражению.
Его брови неспешно ползут вверх, а в разноцветных глазах, только что таких тёплых, что-то дрогнуло, потухло и начало замещаться чем-то иным — холодным, остекленевшим и безжалостным.
Он медленно, очень медленно, полностью выпрямляется во весь рост, опускает руки и смотрит на меня.
— Что?
Я отступаю на шаг назад, пяткой натыкаясь на дверной косяк. Холодный металл ручки впивается в спину.
— Я беременна, — повторяю я снова, и голос звучит уже не как признание, а как мольба о пощаде.
Он коротко и беззвучно усмехается.
— Это шутка такая? — его голос приобретает слащавый, ядовитый оттенок. — Ну ты и приколистка. Иди сюда.
Он протягивает руку, но это не жест приглашения, а приказ.
Его пальцы сжаты, сухожилия натянуты.
— Нет. Это не шутка, — шепчу я, прижимаясь спиной к стене.
Бежать?
— Иди. Сюда, — он произносит слова медленно, разделяя их, и каждый слог падает, как камень. Его рука всё ещё протянута, ожидая.
— Я беременна... Амадо, я беременна, — это уже не информация, а заклинание, попытка достучаться до того, кто был здесь секунду назад.
До того, кто называл меня своим солнцем.
— Сюда. Иди, — его голос становится тише, но от этого лишь опаснее. В нём слышится шипение змеи перед ударом.
Его пальцы слегка шевелятся, подзывая меня, как непослушного щенка. И в его глазах уже нет ничего, кроме той самой, холодной, системной ярости, о которой предупреждал Давид.
Ярости, которая не оставляет места ни любви, ни жалости.
Я не двигаюсь с места, вжимаясь в дверной косяк. Кажется, я вообще перестала дышать.
Его взгляд, тяжёлый и яростный, отрывается от меня и резко поворачивается к Давиду.
— Ты знал?!
— Он не знал! — кричу я, заслоняя Давида собой, хотя мысленно понимаю всю бесполезность этого жеста. — Я сама узнала, когда ездила за покупками и купила тест!
Амадо переводит взгляд обратно на меня. Его грудь тяжело вздымается.
— Сука, — он прошипел это слово с такой концентрированной ненавистью, что по моей коже пробежал ледяной холод. — Собирайся.
— Нет, — это единственное слово, которое я могу выжать из себя.
— Без «нет»! — его крик оглушает тишину кабинета, заставляя вздрогнуть. — Собирайся, блять, едем в больницу.
— Я не буду делать аборт.
— Ты будешь делать аборт.
— Нет!
— Да!
Отчаянная, животная ярость поднимается во мне, пересиливая страх.
— Я не буду, блять, делать аборт! Услышь меня!
Он замирает. Всё его тело напрягается, как у хищника перед прыжком.
Его разноцветные глаза сужаются до щелочек, и он произносит следующую фразу с ледяной, смертельной чёткостью:
— Тогда я тебя просто убью.
— Босс... — тихий, предостерегающий голос Давида повис в наэлектризованном воздухе.
— Тихо, — прошипел Амадо, не глядя на него. Он опёрся ладонями о стол, его плечи напряглись, а голова низко опустилась. — Это ведь не может быть правдой... — его голос стал тихим, почти разбитым, полным отчаянной, детской мольбы. Он закрыл глаза и сделал несколько прерывистых, шумных вдохов. — Ты меня разыгрываешь... Скажи, что ты меня разыгрываешь... Просто скажи...
В этой внезапной уязвимости, в этой мольбе было что-то такое хрупкое и болезненное, что у меня сжалось сердце.
— Это правда, — прошептала я.
Приоткрываю дверь чуть шире, чтобы был запасной путь. Чтобы было куда бежать.
— Астра, подойди ко мне, — прошептал Амадо сдавленно, поднимая голову. Его лицо было бледным, а в глазах бушевала настоящая буря — боль, ярость, отчаяние. — Пожалуйста.
Я застыла на месте, разрываясь между двумя инстинктами.
Иди, Сара, подойди к нему... Это же твой Амадо. Тот, кто плакал у тебя на плече.
Не иди. Дура. Убьёт! Ты же видишь его глаза!?
— Астра, — он снова протянул руку, подзывая меня пальцами. Его пальцы слегка дрожали.
Я сделала маленький, неуверенный шаг вперёд, потом ещё один. Каждый мускул был напряжён до предела, готовый в любой момент рвануться назад. Я остановилась около него, всё ещё на расстоянии прыжка до двери.
Он не двигался, лишь смотрел на меня своим раздирающим душу взглядом.
— Это правда? — снова спросил он, и в его голосе не было больше угрозы. Только голая, незащищённая боль.
Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога. Казалось, он пытается переварить неперевариваемое. Включить эту новость в свою искажённую картину мира.
— Сара, беги! — резкий, командный крик Давида прорезал тяжёлое молчание.
Амадо рванулся ко мне. Его движение было стремительным и яростным, как у пантеры.
Но крик Давида дал мне долю секунды.
Я инстинктивно отпрыгнула назад, в проём двери. Его пальцы лишь скользнули по ткани моей одежды, не успев вцепиться.
Я не стала оглядываться.
Развернулась и побежала.
В ушах завывала сирена собственного страха, а за спиной нарастал грохот — это он, опрокидывая всё на своём пути, кинулся в погоню.