Его солнце. Безумная.

Я влетаю на второй этаж, ноги подкашиваются, но страх гонит вперёд.

Врываюсь в свою комнату, но не захлопываю дверь — захлопнутая дверь будет кричать о моём укрытии. Вместо этого я оставляю её приоткрытой, создавая иллюзию, что я пробежала дальше.

Не раздумывая, я падаю на пол и закатываюсь под кровать.

Пыль щекочет нос.

Я прижимаюсь к холодному паркету, прикрываю рот ладонью, пытаясь заглушить хриплые, прерывистые вздохи, которые рвутся из груди. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на весь этаж.

Из коридора доносятся тяжёлые, быстрые шаги. Они проносятся мимо моей комнаты, как и было рассчитано, но затем замирает. Слышен тяжёлый, хриплый звук его дыхания.

Тишина.

И потом — медленные, размеренные шаги возвращаются. Они останавливаются прямо перед моей дверью.

— Астра... — его голос звучит тихо, почти ласково, но от этого становится только страшнее. — Я знаю, что ты здесь. Мы сегодня не будем играть в прятки.

Я продолжаю молчать, вжимаясь в пыльный паркет под кроватью. Кажется, даже сердцебиение стараюсь заглушить.

Его шаги медленно расхаживают по комнате. Он говорит тихо, почти заговорщицки, как будто уговаривает испуганного зверька выйти из норы.

— Знаю, что ты прячешься тут... Выходи... Я тебе ничего не сделаю. — Его голос звучит обманчиво мягко. — Просто съездим в больницу, там всё быстро вырежут, и мы останемся счастливыми. Как раньше.

Я сжимаю зубы до хруста, слёзы молча катятся по вискам и впитываются в руку, которой я прикрываю рот.

Снова тишина с моей стороны.

Его терпение, кажется, на исходе.

Его ботинки замирают прямо рядом с кроватью, в сантиметрах от моего лица.

Я вижу каждую пылинку на их начищенной коже.

— А-а-а-стр-а... — он протягивает моё имя, и в его голосе слышится странная смесь угрозы и какой-то нежности. — Я тебя не обижу... Я ведь не могу обидеть своё солнце.

Его слова висят в воздухе, сладкие и ядовитые.

А потом он медленно, очень медленно, начинает наклоняться.

— Сука, вылезай! — его голос срывается на рык, и рука впивается в пространство под кроватью, с силой шаря впустую.

Я, как ошпаренная, выкатываюсь с противоположной стороны, ударяясь плечом о ножку тумбочки. Боль пронзает тело, но адреналин заглушает её.

Он резко поднимается во весь рост, а я, оттолкнувшись от пола, вскакиваю на ноги.

Мы стоим друг напротив друга, разделённые шириной кровати — он, дышащий тяжело и яростно, с глазами, полными обещания расправы, и я, вся дрожащая, но сжавшаяся в комок готовности к бою.

Поле битвы —  моя спальня.

Приз — моя жизнь и жизнь того, что внутри.

— Амадо, прошу тебя... — голос мой срывается, в нём слышны слёзы и отчаянная мольба. — Поверь мне... Он не будет монстром... У него будет любящий отец — ты.

Он смотрит на меня, и его лицо искажается гримасой чистейшей, неподдельной ненависти.

К тому, что внутри.

— Любящий? — он фыркает, и этот звук полон презрения. — Я его уже ненавижу.

— Врёшь... — шепчу я, пытаясь поймать его взгляд, найти там хоть крупицу того человека, что называл меня своим солнцем. — Ты не можешь ненавидеть то, чего даже не знаешь.

— Вру? — он делает резкий шаг вдоль кровати, пытаясь сократить дистанцию. Его глаза горят. — Я его убить хочу. Чувствую, как эта вещь внутри тебя отравляет всё, что у нас есть. И я её уничтожу.

В комнату врывается Давид. Его лицо окровавлено, губа разбита, но взгляд ясный и решительный.

Пользуясь секундным замешательством Амадо, я вскакиваю на кровать, перепрыгиваю через неё и устремляюсь к выходу.

Амадо с рыком тянется, чтобы схватить меня, но его пальцы лишь скользят по воздуху.

Я проскальзываю в проём, и Давид резко захлопывает дверь прямо перед носом у Амадо.

— Сука, я всё равно доберусь до неё! — оглушительный рёв Амадо и яростные удары ногой в дверь сотрясают всю конструкцию.

Держится она пока что только чудом.

— Босс, ты не в себе! Одумайся! — кричит Давид, упираясь плечом в дребезжащую дверь. — Убьёшь её и потеряешь самого себя!

— Потому я даю шанс убить лишь ребёнка! — доносится из-за двери искажённый яростью голос.

— Блять, Босс! Камон, твой ребёнок! От Сары! От твоей Астры, от твоего солнца! Ты можешь хоть понять?! — Давид почти не кричит, а взывает к нему, его собственный голос срывается от напряжения и, возможно, отчаяния.

На мгновение из-за двери доносится лишь тяжёлое, хриплое дыхание. Кажется, слова Давида на секунду пробили брешь в его безумии.

Тишина. Гробовая, давящая. Ни криков, ни ударов. Только наше с Давидом прерывистое дыхание нарушает тишину.

Он всё ещё стоит, упираясь в дверь, всё его тело напряжено в ожидании нового штурма.

И тут до нас доносится отдалённый, но чёткий звук — скрип и щелчок открывающейся входной двери особняка внизу.

— Я же говорил. Доберусь, — снизу доносится голос Амадо. Он звучит холодно, спокойно и полным абсолютной, неоспоримой уверенности.

Давид и я переводим взгляды друг на друга, и в его глазах я читаю то же самое осознание, что и у меня.

Ужас, холодный и бездонный, обрушивается на меня.

Он не стал ломиться в дверь.

Он просто спрыгнул с окна второго этажа.

Амадо поднимался по лестнице. Не бежал, не нёсся сломя голову. Его шаги были мерными, тяжёлыми, неумолимыми. Каждый удар каблука о мрамор отдавался в моей груди глухим эхом обречённости.

Я замерла у противоположного конца коридора, не в силах пошевелиться, не в силах бежать.

Как заяц в свете фар.

Сначала над площадкой показалась его макушка с растрёпанными волосами. Затем — его лоб, а под ним — те самые разноцветные глаза. Они были пусты, как два озера изо льда, и прикованы ко мне.

Потом показалось всё его лицо — бледное, с резко очерченными скулами и плотно сжатыми губами.

Ни тени эмоций.

Только холодная решимость.

И вот уже начало вырисовываться его тело — широкие плечи, мощная грудь.

Он поднимался, как сама неотвратимость, как воплощение того приговора, что он сам себе и вынес.

И теперь пришёл привести его в исполнение.

— Амадо... — это был шёпот, полный последней, отчаянной надежды.

Он не ответил.

Я метнула взгляд в сторону, где только что стоял Давид. Никого.

Серьёзно? Сбежал?

Но в глубине души я понимала — он сделал всё, что мог.

Теперь это была битва между мной и Амадо.

Точнее, между мной и его демонами.

Амадо шёл ко мне. Каждый его шаг был размеренным, неспешным, как у палача, поднимающегося на эшафот. Расстояние между нами сокращалось.

Я отступала, пока спиной не упёрлась в стену в конце коридора.

Его рука потянулась ко мне, пальцы, привыкшие к грубой силе и нежным прикосновениям в равной мере, были в сантиметре от моего плеча.

Сара, ты не умрешь! Борись!

Я метнулась в сторону, уходя от удара.

Его пальцы схватили воздух, и по его лицу на долю секунды промелькнуло удивление, прежде чем его глаза снова наполнились ледяной яростью.

— Не убежишь, Астра, — его голос был низким и густым, как смола.

Он развернулся ко мне, его осанка, всегда такая уверенная, сейчас выдавала напряжение готового к прыжку хищника.

— Ты знаешь, чем это закончится.

— Я знаю, чем это закончится, если я не буду сопротивляться! — выкрикнула я, отступая к окну. Рука сама потянулась к тяжелой вазе. — Ты убьешь нашего ребенка!

— НЕТ РЕБЕНКА! — его крик оглушил меня, отозвавшись эхом в пустом коридоре. — Есть угроза! Паразит, который украдет тебя у меня!

Он сделал рывок.

В тот же миг моя рука сжала холодный хрусталь. Я не целюсь, я просто швыряю вазу в него со всей силы.

Он не уворачивается. Ваза бьется о его плечо с глухим стуком, осколки летят во все стороны.

Он лишь вздрагивает, как от укуса комара, и его шаг не прерывается. Боль, казалось, лишь подлила масла в огонь его безумия.

— Хорошо.

Он был на мне прежде, чем я успела сделать следующий вдох. Его тело прижало меня к стене, выбивая воздух из легких. Одна рука впилась мне в запястье, вторая — в шею.

— Видишь? — его дыхание было горячим на моей коже. — Ты сильная и яростная. Ты — буря. Зачем тебе это слабость? Зачем тебе что-то, что сделает тебя уязвимой?

Я попыталась вырваться, но он был как скала.

— Это не слабость! — хрипло выдохнула я. — Это часть нас! Часть тебя!

— Во мне нет ничего хорошего, Астра! — он тряхнул меня, и наша лбы столкнулись. Его глаза, эти разноцветные бездны, были так близко, что я видела в них не только безумие, но и боль.— Ты хочешь передать это? Ты хочешь, чтобы еще один ребенок плакал от боли и ненавидел мир? Чтобы еще один Амадо Баскес рос в аду?

Я сражаюсь с напуганным мальчиком, которого в двенадцать лет заставили убить и выжегли на его спине клеймо собственности.

Я перестала вырываться. Моё тело обмякло в его хватке. Я посмотрела ему прямо в глаза, и мой взгляд стал не оружием, а пристанищем.

— У нас будет...

— Да нихуя блять не будет! — рыкнул он, и его хватка на моей шее снова стала железной. — Сука, не неси хуйню. Сделай, как я говорю.

— Я не убью ребенка!

В этот момент за его спиной возник Давид.

Молча, без тени колебаний, он резко воткнул шприц Амадо в шею.

Амадо дико вздрогнул, его глаза на секунду округлились от шока и предательства. Он отшатнулся от меня, пытаясь дотянуться до шеи, до Давида, но его движения уже теряли координацию.

Давид уверенно ввел всё содержимое шприца и так же быстро отступил.

Амадо пошатнулся, его взгляд, полный ярости и непонимания, на мгновение задержался на мне, потом на Давиде.

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Ноги подкосились, и он тяжело рухнул на колени, а затем на пол, в неподвижную, грозную груду гнева и отчаяния.

Тишина.

Стоя над его бездыханным телом, я тяжело дышала, чувствуя, как по коленкам бежит дрожь.

— Собирайся, — сухо сказал Давид, его голос был ровным, но в глазах читалась усталость. — У нас мало времени. Он очнется быстрее, чем хотелось бы.

Быстро забежав в комнату, я схватила первую попавшуюся сумку и начала сгребать в нее одежду.

Руки дрожали, в ушах стучало.

Не думая, что брать, просто хватая всё подряд — свитер, джинсы, что-то еще.

Рванула вниз, в его кабинет. Сердце колотилось. За его столом, схватила первый попавшийся листок и ручку.

Пальцы плохо слушались.

«Прости... Что кидаю тебя... Я люблю тебя, но я не хочу убивать то, что живет во мне, Амадо. Я хочу подарить этому жизнь, точно так же как подарила тебе компанию и любовь. Я люблю тебя, Амадо. Прости.»

Бросила ручку. Записка лежала на столе, кривая, написанная наспех, но в этих словах была вся искренность.

Вся моя разрывающаяся пополам душа.

Развернулась и побежала к выходу, где уже ждал Давид, не оглядываясь на его неподвижное тело на полу коридора. Каждый шаг отдавался болью, но это был шаг вперед.

— Астра... — хриплый, прерывистый звук, больше похожий на стон, вырвался из его груди. Он медленно, с нечеловеческим усилием, оторвал плечо от холодного паркета. Голова тяжело закачалась. — Стой...

Давид уже стоял в распахнутой двери, его фигура резко вырисовывалась на фоне ночной улицы.

— Сара, быстрее! Нет времени!

Но я замерла, пригвожденная этим взглядом.

Глаза Амадо, мутные от препарата, пытались поймать мои. В них не было ярости, а была только голая, животная агония.

— Не уходи... — он попытался приподняться на локте, и его тело дрогнуло от напряжения. Пальцы впились в пол. — Пожалуйста... Астра... Не оставляй меня...

Его голос сорвался на надрывный шепот, полный такой незащищенности, которую я видела лишь раз — когда он рассказывал об отце.

— Я... Я сломаюсь... — каждое слово давалось ему с мукой. Он выдохнул, и его взгляд стал остекленевшим от отчаяния. — Ты... Ты мое солнце... Когда ты гаснешь... Наступает вечная ночь... Понимаешь? Вечная... Я не переживу ее... Не смогу...

Он потянулся ко мне дрожащей рукой через всю прихожую.

Расстояние всего в несколько метров казалось пропастью.

— Вернись... — это был уже не приказ, а мольба, полная детского, непереносимого ужаса. — Я буду... Я буду хорошим... Я обещаю... Не бросай меня одного в этой тьме... Астра... Не уходи...

Слезы хлынули по моим щекам, горячие и беззвучные.

Его слова впивались в сердце острее любого ножа.

— Прости, — прошептала я, и на этот раз это было похоже на предсмертный хрип.

Развернувшись, я сделала шаг в темноту, за порог.

Последнее, что я услышала, прежде чем дверь захлопнулась, заглушая его голос, был сдавленный, надорванный стон, в котором было всё — и проклятие, и мольба, и осознание неминуемой гибели.

Сбежав по лестнице, мы ввалились в машину.

Давид резко завел мотор, и в этот момент тяжелая дверь особняка с грохотом распахнулась.

На пороге, освещенный светом из холла, стоял Амадо.

Он был бледен как полотно, держался за косяк, но его тело напряглось, увидев нас.

Давид тронул с места. Машина медленно покатилась по гравию.

Амадо побежал...

— Астра! — его первый крик пробил стекло, как пуля. Он бежал, пошатываясь, его ноги заплетались, но он не останавливался. — Нет! НЕ УЕЗЖАЙ!

Я смотрела в боковое зеркало, и слёзы текли по моему лицу, горячие и горькие.

Его фигура, такая мощная и властная, сейчас казалась хрупкой и беспомощной.

Попроси остановить... Сара... Останови... Он же не сможет без тебя... — шептал в голове голос, полный жалости и старой привязанности.

Сара, едь... Ради ребенка... Ради себя... — тут же отвечал другой, холодный и прагматичный.

— Вернись! Я умоляю! — его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. Он споткнулся, едва не упал, но снова поднялся и продолжил бежать, выкрикивая слова, которые впивались в сердце как раскаленные иглы. — Я буду на коленях! Только не уезжай! АСТРА!

Давид прибавил газу. Машина набрала скорость.

— Я боюсь! — закричал он, и в этом крике был такой детский, неприкрытый ужас, что у меня перехватило дыхание. — Я боюсь остаться один! Там темно! ТАМ... МОЙ ОТЕЦ! Он заберет меня! Не бросай меня с ним!

Он бежал, уже почти не разбирая дороги, его силуэт становился все меньше.

— Возьми  меня с собой! ВОЗЬМИ! Я буду как собака! Я буду лежать у твоих ног! Я буду молиться  только на тебя! Только... Только не бросай...

Его голос стал слабеть, превращаясь в прерывистый, захлебывающийся шепот, полный слез:

— Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ... Я тебя люблю так больно... Это единственное, что у меня было настоящее... Не забирай... Не...

Его силуэт исчезал.

Я закрыла глаза, но образ его — бегущего, кричащего, разбитого — навсегда впитался в память.

— Давид... — выдавила я сквозь рыдания, сжимая подлокотник. — Останови... Пожалуйста...

— Нет, — его ответ был плоским и абсолютно неоспоримым, как удар гильотины. Он даже не повернул головы, его руки крепко сжимали руль.

Отчаяние, острое и животное, поднялось в горле.

Я рванула ручку двери, но та была заблокирована.

— Давид! — я завизжала, уже не прося, а требуя, била кулаком по стеклу. Слезы заливали всё лицо, делая мир за окном расплывчатым и нереальным. — Открой! Открой!

Он резко дернул руль, прижимаясь к обочине. Шины заскрежетали по гравию. Машина еще не остановилась окончательно, когда он повернулся ко мне. Его лицо, обычно бесстрастное, было искажено холодной яростью.

— Ты хочешь вернуться? — его голос был тихим и опасным. — Хочешь к нему? К человеку, который обещал тебя убить? Который поставил ультиматум: либо аборт, либо смерть?

Он ткнул пальцем в сторону, где остался особняк.

— Он не выживет без меня! — закричала я в ответ, трясясь всем телом. — Ты слышал его! Он сломается!

— Он УЖЕ сломан! — рявкнул Давид, и в его гладах впервые вспыхнуло настоящее пламя. — И ты не психбольница, Сара! Ты не вылечишь его своей любовью! Единственное, что ты получишь, вернувшись сейчас — это либо смерть от его руки, либо смерть на абортном столе по его приказу! Ты поняла меня? ТВОЯ СМЕРТЬ или смерть твоего ребенка. Вот твой выбор, если ты сейчас выйдешь из этой машины!

Я откинулась на сиденье, словно получив удар. Рыдания сдавили горло, превратившись в беззвучные, судорожные вздохи.

Давид, видя, что я больше не пытаюсь вырваться, резко тронул с места.

Машина снова рванула вперед, увозя меня прочь от самого сильного и самого разрушительного чувства в моей жизни.

Прочь от моего солнца, которое обжигало дотла.

Машина резко остановилась. Мы выскочили, и Давид почти силой втолкнул меня внутрь ожидавшего самолета.

Двигатели уже ревели, готовые к взлету. Самолет начал медленно двигаться по взлетной полосе, набирая скорость.

Я прилипла к иллюминатору, последний раз вглядываясь в ночь, в ту сторону, где остался он.

Чёрные внедорожники, несущиеся по перрону с бешеной скоростью, опережая самолет.

Один из них резко затормозил, едва не перевернувшись.

Дверь распахнулась, и оттуда буквально выпало тело.

Амадо.

Он рухнул на бетон, но тут же поднялся на колени. Его лицо было искажено гримасой такого нечеловеческого отчаяния, что его было видно даже на расстоянии и в темноте.

Он что-то кричал, но рев двигателей заглушал слова.

— ОСТАНОВИТЕ САМОЛЕТ! — закричала я, вскакивая с кресла и бросаясь к двери в кабину пилотов. — Остановите его, блять!

Давид схватил меня сзади, обхватив железной хваткой.

— САРА, нет! Успокойся!

— ОН УМРЁТ! Смотри на него! — я билась в его руках, пытаясь вырваться, слепя от слёз.

За стеклом его фигура стремительно уменьшалась, превращаясь в одинокую, сгорбленную точку на освещённой полосе.

В последний миг, прежде чем самолет оторвался от земли, я увидела, как он опускает голову на бетон.

Я рухнула на пол салона, и всё во мне разбилось вдребезги.

Мы были в безопасности. Мы улетали.

Но эта картина — он на коленях  — останется со мной навсегда.

Самое страшное наказание — не смерть, а осознание, что ты оставил часть своей души в аду, который сам и создал.