31. Спектакль.
Я обняла Амадо за талию, прижимаясь к нему.
Его рука автоматически легла мне на поясницу, совершая привычные поглаживающие движения.
Я посмотрела на Елену и быстрым, едва заметным движением глаз метнула взгляд в сторону выхода.
Хоть бы она не была тупой и поняла намёк.
И в этот самый момент, словно по какому-то дьявольскому расписанию, к нашей группе подошёл Кристиан. Идеально отполированный, холодный.
А следом за ним вошёл Мартин.
Господи! Это же джекпот чистой воды!
Весь цвет барселонского подполья собрался в одном месте, и их внимание было абсолютным.
— Я вернулся, — бросил Кристиан, его взгляд скользнул по мне с лёгким любопытством.
— Извиняюсь, что опоздал, — подошёл Мартин, кивнув Фабио. — С днём рождения.
— Спасибо.
— Вот ты, Мартин, — тут же встрял Амадо, начиная какой-то рассказ, чтобы удержать их внимание.
Именно в этот момент Елена сделала едва заметный шаг ближе ко мне.
Пока мужчины были поглощены беседой, я наклонилась, будто поправляя прядь волос, и зашептала ей прямо в ухо, быстро и чётко:
— Сейчас отойди в туалет. Затем выйди через чёрный вход или через окно. Ищи скрытый выход. Либо — перелазь через забор в самом глухом углу.
Елена слушала, не двигаясь, глядя прямо перед собой на говорящих мужчин, чтобы не привлекать внимания.
Сначала её взгляд был пристальным, сосредоточенным, а затем она медленно моргнула.
Идеальная! Какая она идеальная актриса!
Чтобы не кивать, она выбрала моргание. Отличный, гениальный ход.
Она тут же мягко коснулась руки Фабио, что-то тихо прошептала ему на ухо — вероятно, извиняясь, что отлучится, — и, опустив взгляд, плавно направилась в сторону туалетных комнат.
Мой ход.
— Амадо, — я сладко улыбнулась, глядя на него.
Он резко замолчал на полуслове и посмотрел на меня, уловив перемену в моём тоне.
— М-м-м?— протянул он, его бровь поползла вверх.
Я не стала ничего объяснять. Я просто схватила его за шею и поцеловала. Глубоко, влажно, без тени стеснения, прямо перед всеми — Кристианом, Мартином, Фабио.
Это был спектакль, занавес, дымовая завеса.
И пока все их взгляды, шокированные или насмешливые, были прикованы к нам,
Елена получала свой шанс на свободу.
— Астра? — прошептал он прямо в мои губы, его дыхание сбилось, но в глазах читалось не только возбуждение, но и лёгкая настороженность.
Он чувствовал, что что-то не так.
— М-м-м... — я прижалась к нему всем телом, покусывая его нижнюю губу, имитируя пьяную, неконтролируемую страсть. — Я так хочу... Прямо сейчас...
Его руки сильнее сжали меня.
— Ты пьяная.
— Да, кажется, я пьяная, — я сымитировала лёгкое головокружение, позволив своему телу обмякнуть и слегка соскользнуть по нему вниз, как будто ноги подкашиваются.
Амадо тут же придержал меня, не дав упасть, его взгляд стал пристальным и анализирующим.
— Тебе плохо?
Я запрокинула голову, глядя на него снизу вверх с наигранной тоской.
— Без тебя... — прошептала я, делая голос слабым и дрожащим. — Мне без тебя плохо... Так пусто...
— Кажется, кто-то хочет трахаться, — вдруг раздался низкий, на удивление грубый и прямой голос Мартина.
От таких слов, да ещё и от него, меня на секунду будто током ударило.
Я отстранилась от Амадо и повернула голову, встречая холодный, насмешливый взгляд Мартина.
В его глазах не было похоти, лишь циничное наблюдение, и это задело меня сильнее, чем откровенный интерес.
Затем я громко и немного истерично рассмеялась, снова прильнув к Амадо, но теперь уже бросая вызов Мартину через его плечо.
Я позволила своему взгляду стать томным, а губам — растянуться в вызывающей улыбке.
— Да ладно тебе, Мартин, — я нарочито медленно облизнула губы, всё ещё не отрываясь от Амадо, но обращаясь к нему. — Ревнуешь, что это не с тобой?
Амадо застыл, словно его окатили ледяной водой.
Он медленно, почти механически, склонил ко мне голову, и его разноцветные глаза, обычно такие уверенные, смотрели на меня широко раскрытые, с немой смесью шока и нарастающей бури.
— Ты что сейчас делаешь?
Я посмотрела на него с преувеличенно-пьяным, непонимающим видом, нарочито медленно моргая.
— Чего? — я нахмурила брови, изображая легкое раздражение от того, что меня прервали. — Ну Мартин ведь красивый... — я бросила взгляд в сторону Мартина, позволив губам растянуться в томной, дразнящей улыбке. — Не находишь?
— Амадо, ты ничего не подумай, — тут же, резко и без выражения, вставил Мартин, отводя взгляд в сторону и демонстративно отхлебывая виски.
Его поза говорила о полном нежелании ввязываться в этот цирк.
— Кажется, кто-то перепил, — сухо сказал Фабио, его холодный взгляд скользнул по мне с оттенком брезгливости.
— Она мне Анну под наркотой напоминает, — коротко усмехнулся Кристиан, наблюдая за разворачивающимся спектаклем с аристократическим любопытством. — Та правда была под тем ещё угаром.
— Астра, — снова прошипел Амадо, и на этот раз в его шёпоте прозвучало уже не предупреждение, а чистая, бездонная угроза.
Его пальцы впились в мою талию с такой силой, что я едва не вскрикнула. Он наклонился так близко, что наши лбы почти соприкоснулись.
— Ты либо действительно пьяна в стельку, либо задумала очень опасную вещь. И я сейчас выясню, какая из этих двух причин заставила тебя смотреть на другого мужчину таким взглядом.
— Амадо, — я обвила его шею руками, прижимаясь всем телом и глядя на него снизу вверх с наигранным, пьяным обожанием. — Хочу тебя... Прямо сейчас...
Амадо резко, почти грубо, схватил меня за руку выше локтя. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала знакомая, опасная буря.
— Фабио, надеюсь, ты не против, что одна из твоих комнат будет...
— Против, — холодно и без колебаний отрезал Фабио.
— Какой добрый, — губы Амадо растянулись в широкой, абсолютно безумной улыбке. — Спасибо.
Не слушая больше ни единого слова, он резко развернулся и поволок меня за собой, прочь из зала. Его шаги были быстрыми и яростными, а хватка на моей руке обещала синяк.
Он не смотрел по сторонам, не отвечал на кивки — он просто нёсся сквозь толпу, увлекая за собой в предвкушении бури, которую я сама и спровоцировала.
И пока мы удалялись, я могла только надеяться, что Елена использует эту отсрочку, которую мне ценой собственной безопасности удалось для неё выторговать.
Мы поднялись на второй этаж, и Амадо, не останавливаясь, распахнул первую попавшуюся дверь и грубо втолкнул меня внутрь.
Я, не теряя ни секунды, принялась раздеваться, мои движения были умышленно медленными и соблазнительными, играя на его ярости.
— Как же мне мешает эта одежда... — прошептала я, сбрасывая с плеч платье и глядя на него через плечо, вкладывая в голос всю возможную томность.
Его пальцы уже расстёгивали ремень с резким, злым щелчком. Пока я стягивала с себя трусы и отбрасывала их в сторону, он уже скидывал с себя брюки.
Я легла на кровать, чувствуя прохладу шелкового покрывала на обнажённой коже.
Амадо навис сверху, его тень поглотила меня.
Он не прикасался ко мне, просто стоял на коленях между моих раздвинутых ног, его грудь тяжело вздымалась, а в глазах бушевала смесь ярости, недоверия и того самого, всепоглощающего голода, который я умела в нём разжигать.
Я резко перевернула нас, оказавшись сверху, оседлав его бёдра. Мои руки упёрлись в его грудь.
— Хочу быть сверху, — прошептала я, опускаясь так, чтобы наши губы почти соприкасались. Мои пальцы медленно поглаживали его напряжённые грудные мышцы. — Тебе же нравится смотреть на меня, когда я трахаю себя твоим членом.
Амадо не сопротивлялся.
Он лишь протянул руку, взял пару подушек и подложил под свою голову, устраиваясь поудобнее, как зритель в первом ряду. Его взгляд, всё ещё тёмный от бури, был прикован ко мне.
Я поцеловала его — медленно, глубоко, пытаясь передать то, что не могла сказать словами.
Он ответил на поцелуй, его губы были твёрдыми, почти суровыми.
Когда я оторвалась, его голос прозвучал тихо, но с такой пронзительной серьёзностью, что у меня внутри всё сжалось.
— Я надеюсь, что Астра... Ты не подорвёшь моё доверие... — он сделал паузу, его пальцы сомкнулись на моих бёдрах. — И то, что ты флиртовала с Мартином... Мне этой ой как не нравится.
Я замерла, чувствуя, как моя играющая маска начинает трещать по швам.
— Твоя одержимость, Твоё солнце, зависимость... Всё это должно быть на меня, — продолжил он, и в его шёпоте послышалась не ярость, а ранимая, почти детская обида. — Ты ведь говорила, что любишь меня... Почему ты флиртовала с Мартином если любишь?
Эти слова ударили меня по голове с такой силой, что у меня перехватило дыхание.
Вся моя наигранная пьяная дерзость испарилась, оставив после себя лишь горький, противный осадок.
Мне стало от самой себя противно.
Я играла с ним.
Я говорила ему слова любви, и это была правда, а сейчас, ради спасения другой, сама же нанесла ему удар. Даже если мой флирт был ложью, он причинил ему настоящую боль.
— Амадо, — мой голос сорвался, потеряв всю театральность, став голым и уязвимым. Я прижала ладонь к его щеке, заставляя его смотреть мне в глаза. — Я люблю только тебя. Только тебя. Мое сердце, вопреки всему, что было и что будет, принадлежит только тебе. Я не хотела причинять тебе боль. Прости меня. Такого больше не повторится, — я повторяла это слово, как заклинание, вкладывая в него всю свою решимость. Мои пальцы вцепились в его плечи. — Ты мой наркотик... Моё солнце... Моё всё... Без тебя мне не дышать. Понимаешь? Я не могу дышать.
Я наклонилась и прижалась лбом к его, закрыв глаза, позволяя ему чувствовать дрожь, проходящую по моему телу.
— Эти слова, что я сказала тогда... Они были правдой. И то, что случилось внизу... Это был просто спектакль. Глупый, жестокий спектакль, и я ненавижу себя за то, что заставила тебя усомниться даже на секунду. Прости.
— Какой спектакль?
Его взгляд был стальным, пронзающим все мои лживые покровы.
Я попыталась уйти в сторону, притворившись ещё более пьяной и несвязной.
— Я пьяная... Половину слов могу путать...
— Астра, — он произнёс моё имя с такой плоской, неумолимой интонацией, что по моей спине пробежали мурашки.
— Никакого спектакля не было, — я попыталась снова опуститься на него, желая заглушить разговор физиологией, спрятаться в знакомом хаосе. — Просто давай потрахаемся.
Его руки, твёрдые как сталь, не позволили мне двигаться.
— О каком спектакле речь?
Отчаяние подступило к горлу.
Я понимала, что он не отступит.
Он почуял ложь, и теперь ему нужно добраться до сути.
— Никакого спектакля, Амадо, — последняя попытка отрицать прозвучала уже почти как мольба, но в моих глазах, наверное, читалась вся моя вина и страх.
Я проигнорировала его вопрос и, преодолевая сопротивление его рук, всё же опустилась на его член, чувствуя, как он заполняет меня одним резким, почти болезненным движением.
Он не остановил меня, но и не помогал.
Он просто лежал, впиваясь в меня взглядом — холодным, аналитическим, лишённым всякого намёка на страсть.
Его бёдра оставались неподвижными. Он не отвечал на мои ритмичные движения. Он просто смотрел, изучая каждую черту моего лица, каждый вздох, каждую попытку скрыть правду за маской наслаждения.
Это была тихая, безжалостная пытка ожиданием.
— Амадо, прошу тебя... — мой голос сорвался на надрывистый шёпот, когда мои бесплодные попытки скрыться в страсти разбились о камень его неподвижности. — Пожалуйста... Ты мне нужен.
Его бёдра, до этого момента застывшие, резко и властно двинулись навстречу моим.
Я стала двигаться в унисон, уже не притворяясь, не играя, а просто отдаваясь этому дикому, отчаянному ритму, в котором смешались боль, вина и та самая, всепоглощающая потребность в нём.
Он застонал — низко, глубоко, почти животно, и его рука впилась в волосы на моём затылке, резко оттягивая мою голову назад. Шея выгнулась в напряжённой дуге, обнажая горло, и воздух с свистом рвался в лёгкие.
Я продолжала двигаться, уже не контролируя ритм, полностью отдавшись его ярости и своему собственному отчаянию.
Его свободная рука опускалась на мои бёдра с резкими, звонкими шлепками, оставляя на коже горячие отпечатки.
Каждый удар не был наказанием; это было подтверждение, отметка, ещё одно напоминание о его праве, о его власти, о той связи, которую я сама же и поставила под удар.
И в этой боли, в этом почти невыносимом напряжении, я искала прощения и сама прощала, сливаясь с ним в одном безумном, очищающем огне.
Его рука, только что шлёпавшая меня, теперь мягко провела по моей спине, ладонь скользила по влажной от пота коже, смешивая грубость с неожиданной нежностью. Он не прекращал двигаться, его толчки были глубокими и властными.
— Меняем позу. Вставай на четвереньки.
Я немедленно слезла с него, моё тело послушно изогнулось, приняв позу. Холодный воздух коснулся моей обнажённой спины. Я чувствовала, как он встаёт с кровати позади меня, его тень накрыла меня.
Его руки легли на мои бёдра, пальцы впились в плоть, фиксируя меня на месте. Затем одна его рука поднялась, вплелась в мои волосы и намотала их на кулак, оттягивая голову назад. Резкое, властное движение, заставляющее выгнуться ещё сильнее.
Он вошёл в меня снова — не медленно, а одним резким, грубым толчком, вырывая у меня короткий, обрывающийся крик и начал двигаться.
Каждый толчок отдавался эхом во всём теле, его бёдра с силой бились о мои, а хватка в волосах и на бёдрах не оставляла сомнений.
И в этом болезненном, всепоглощающем обладании я, наконец, нашла своё искупление.
Звуки становились громче, прерывистее, теряя всякую связность под напором его яростных движений.
— Амадо, быстрее...
— Быстрее хочешь?
— Да...
Он тут же ускорился, его бёдра забили в бешеном ритме, почти выбивая дыхание. Его рука, всё ещё сжимающая мои волосы, потянула сильнее, заставляя меня выгнуться в пояснице в тугую, неестественную дугу.
Всё моё тело напряглось, голова запрокинулась назад, и взгляд уставился в потолок, в узоры которого теперь плыли тёмные пятна.
Вторая его рука легла мне на грудь, ладонь грубо сжала одну грудь, большой палец провёл по соску, вызывая новую волну огненной волны, бегущей от макушки до самых пят.
Я была полностью в его власти — скованная, изогнутая, открытая, и каждый его жёсткий толчок вбивал в меня это знание, стирая всё, кроме него и этого всепоглощающего ощущения.
Всё внутри меня сжалось в один ослепительный, сокрушительный спазм.
Я кончила, тело затрепетало в его железной хватке, не в силах больше держаться.
Почувствовав мою кульминацию, Амадо издал низкий, животный рык и, сделав ещё несколько резких, глубоких толчков, замер, изливаясь на мою спину.
Горячая жидкость растеклась по коже липкими полосами, став финальной меткой его обладания.
Его рука, всё ещё сжимавшая мою грудь, ослабла, скользнула вниз и с резким, звонким шлепком опустилась на мою ягодицу, а затем на вторую.
Затем он потянулся к простыне, оторвал край и грубо, но тщательно вытер мою спину. Движения были практичными, лишёнными нежности, но в них читалась привычная собственническая забота.
Он стал одеваться молча, его лицо снова стало непроницаемой маской.
Я, всё ещё чувствуя слабость в ногах, последовала его примеру, натягивая платье на влажную кожу.
Он подошёл ко мне, одной рукой поправил сбившиеся волосы у моего виска и поцеловал — коротко, влажно, без страсти.
Я попыталась улыбнуться в ответ, но улыбка вышла натянутой.
Его рука опустилась и ещё раз, коротко, похлопала меня по ягодице — жест, одновременно и фамильярный, и предупреждающий.
Мы вышли из комнаты и спустились на первый этаж. Идиллическая картина вечера была разрушена.
Фабио, его лицо искажено холодной яростью, кричал на двух охранников, которые стояли, опустив головы.
Мартин и Кристиан наблюдали за этим с каменными лицами, стоя поодаль.
— Что случилось? — спросил Амадо ровным голосом, подходя.
Фабио резко обернулся к нему, его глаза горели.
— Елена сбежала, — выдохнул он, и каждое слово было похоже на удар хлыста.
Сбежала... У неё получилось!
Внутри меня всё ликовало, короткая, острая вспышка триумфа, которую я тут же подавила.
И в этот момент Амадо резко устремил взгляд на меня.
Это был не просто взгляд — это был сгусток льда, ярости и безжалостной догадки, но это было ещё не всё.
Я почувствовала, как на мне фокусируются и другие взгляды — холодный, яростный взгляд Фабио, насмешливый — Кристиана, и тяжёлый, невыразительный — Мартина.
Они не говорили ничего, но вопрос висел в воздухе, острый и опасный:
Ты была причастна к этому?