25. Брелок.
Проснулась я от храпа Амадо.
Не от тихого посапывания, а от полноценного, раскатистого храпа, который, казалось, сотрясал стены.
Я лежала с открытыми глазами в полумраке, пытаясь осознать, что этот индустриальный шум исходит от человека, который несколько часов назад был воплощением тихой, смертоносной опасности.
— Амадо, ты храпишь! — воскликнула я, толкая его в плечо.
Он фыркнул, перевернулся и храп на секунду стих.
Я с облегчением закрыла глаза.
И тут он снова завёл свою «пилу», теперь прямо мне в ухо.
— Да твою ж мать! — я села на кровати и с силой дёрнула его за волосы. — Проснись и перестань орать, как трактор!
Он вздрогнул, его глаза резко открылись, и он уставился на меня с совершенно непонимающим, сонным взглядом.
— Чего? — его голос был хриплым от сна.
— Ты храпишь! — повторила я, не выпуская его волос. — Как будто у тебя в горле застрял разъярённый медведь.
Он поморгал, и по его лицу медленно поползла улыбка наглая и довольная.
— А, — протянул он и зевнул. — Это значит, я крепко спал. А крепко я сплю только рядом с тобой. Так что вини себя.
С этими словами он перевернулся обратно, утянул одеяло и через три секунды снова захрапел, теперь уже с каким-то победным оттенком.
Я сидела и смотрела на его спину, не зная, то ли смеяться, то ли душить его этой же подушкой.
В итоге я просто плюхнулась обратно, сунула в уши два уголка подушки и смирилась с своей судьбой.
— Амадо, это невозможно! — выдохнула я, уже отчаявшись, и принялась его трясти за плечо. — Просыпайся, уже утро. Хватит спать и храпеть, как заправский дровосек!
Он лишь невнятно забормотал что-то во сне и сделал то, что делает каждый человек, которого пытаются насильно вернуть в реальность, — зарылся в покрывало, натянув его с головой, словно пытаясь спрятаться от всего мира, и в частности, от меня.
Я смотрела на этот большой, неуклюжий комок под одеялом, из которого доносилось приглушённое, но всё ещё упрямое похрапывание.
Я не стала его дёргать.
Вместо этого я приподнялась и легла сверху него. Всей своей тяжестью. Просто растянулась плашмя на его укрывшемся с головой теле, как кот, греющийся на солнце.
Сначала раздался глухой, удивлённый вздох из-под одеяла. Храп прекратился.
Затем комок подо мной пошевелился.
— Ты душишь меня, — прозвучал его приглушённый, сонный голос.
— Это возмездие, — невозмутимо ответила я, утыкаясь лицом в одеяло где-то в районе его плеч. — Ты меня своим храпом, я тебя своим весом. Честный обмен.
Он зашевелился сильнее, и через мгновение из-под края одеяла показалась его взъерошенная макушка, а затем и одно разноцветное, невыспавшееся и недовольное око.
— Это жестоко и необычно, — проворчал он, но его рука обхватила моё бедро, будто опасаясь, что я всё-таки уйду.
— Доброе утро, — сказала я, чувствуя, как его тело подо мной постепенно расслабляется, а дыхание выравнивается, уже без дребезжащего сопровождения.
Он что-то буркнул в ответ, но его пальцы начали лениво водить по моей коже.
Мы лежали так в тишине, и даже его храп, казалось, сдался перед лицом столь прямолинейной контратаки.
Возможно, это и был единственный язык, который он понимал — язык простых, настойчивых действий, а не слов.
— Может, уже хватит спать? — спросила я, начиная методично стягивать с него одеяло, несмотря на его слабое сопротивление. — Мне кажется, уже пора вставать. Умываться, мыться, кушать.
Из-под одеяла показалось его второе разноцветное око, теперь уже с выражением крайней степени негодования.
— Ты как надзиратель в тюрьме строгого режима, — прохрипел он, пытаясь натянуть одеяло обратно. — «Подъём! Умываться! На работу!» У меня же чёрный рынок, а не заводской конвейер. Он подождёт.
— А мой желудок не хочет ждать, — парировала я, наконец стаскивая одеяло до его пояса. — И моя гигиена тоже. Ты же вчера вечером был весь в... Ну, ты понял. А теперь ты весь в постели.
Он с театральным стоном перевернулся на спину, закинув руки за голову, и уставился в потолок.
— Угнетаешь меня. Лишаешь последних радостей жизни. Сна и права валяться в кровати до полудня.
— Одна из радостей жизни — это не вонять, как прорва канализации, — заметила я, поднимаясь с кровати и направляясь в ванную. — Я первая. Если, конечно, ты не хочешь снова устроить соревнование.
Он резко поднялся на локте.
— А если я скажу, что хочу?
Я остановилась на пороге ванной и обернулась.
— Тогда ты будешь мыться с холодной водой. Потому что всю горячую использую я.
Его лицо исказила гримаса искреннего ужаса.
— Это уже переходит все границы жестокости. Холодная вода? Ты хочешь, чтобы у меня член отвалился от шока?
— Может, тогда он наконец перестанет диктовать тебе условия, — бросила я через плечо и захлопнула дверь ванной, оставив его в спальне с выражением человека, который только что проиграл битву, но ещё не смирился с поражением в войне.
Через время мы уже сидели на солнечной террасе, залитой утренним светом, и завтракали.
Амадо, разумеется, был недоволен.
Он мрачно ковырял вилкой в омлете, его осанка выражала универсальную обиду всего человечества на необходимость просыпаться до обеда.
— У тебя такая мина, будто я сделала что-то ужасное, — заметила я, отпивая глоток апельсинового сока.
— Да. Разбудила меня, — он уныло отодвинул тарелку. — Сон — моё единственное счастье.
— Твоим счастьем должна быть я, — вырвалось у меня резко, почти рефлекторно.
Я тут же замолчала, удивлённая собственной прямотой. Я словно какая-то собственница, заявляющая права.
Хотя если я зависима от него, одержима им, то так оно и получается.
Я не просто была с ним. Я требовала, чтобы он был центром его же вселенной, как он был центром моей.
Амадо поднял на меня взгляд. Его разноцветные глаза, ещё несколько минут назад сонные и обиженные, теперь сузились, в них вспыхнул знакомый огонёк — смесь удивления, одобрения и той самой опасной радости, которую он испытывал, когда я проявляла признаки того же безумия, что и он.
— Ого, — протянул он, и уголки его губ поползли вверх. — Смотри-ка, какая ревнивая. Даже сну объявила войну.
— Я не ревную, — попыталась я отступить, чувствуя, как горит лицо. — Я просто говорю факт.
— Факт, — он усмехнулся и откинулся на спинку стула, его настроение мгновенно улучшилось. — Мне нравится этот факт. Нравится, когда ты становишься моей маленькой собственницей. Значит, я свой наркотик ввёл правильно.
Это было ужасно, нездорово.
К нему подошел один из его людей и молча протянул брелок с ключами от машины.
Я в это время усердно продолжала есть, набивая щёки омлетом, как вдруг услышала его голос.
— Ох, какой ты защекан, — он ухмыльнулся, глядя на меня. — Хотя и по тому, как мой член сосёшь, тоже можно понять. Как хомяк. Самое лучшее — и за щёку.
Я подавилась. Еда встала комом в горле, и я закашлялась, хватая ртом воздух. А через секунду, отдышавшись, расхохоталась.
Это было так нелепо, так грубо и так по-амадовски, что злиться было невозможно.
— Придурок, — выдохнула я, вытирая слезу, выступившую от смеха.
Вместо ответа он толкнул брелок с ключами по столу, и он остановился прямо перед моей тарелкой.
— Это твоё, Астра.
Я перестала смеяться. Уставилась на блестящий металл, затем на него.
В его глазах не было насмешки. Была та самая, неприкрытая серьёзность, которая появлялась у него редко, но всегда означала нечто важное.
— Что?
— Машина. Твоя. — Он отпил кофе, глядя на меня поверх края чашки. — Говорил же. Чтобы ты могла ездить куда хочешь.
Я медленно взяла брелок в руку. Металл был холодным.
Символ доверия? Или очередная, более изощрённая клетка, где у меня была иллюзия свободы?
— Ты же не боишься, что я уеду? — тихо спросила я, всё ещё не веря.
Он поставил чашку.
— Нет. — Его ответ был простым и окончательным. — Потому что ты сама только что сказала, что моё счастье — это ты. А зачем оставлять меня без счастья? Да и ты не оставишь меня. Я ведь твой нар-ко-ти-к.
Я смотрела на ключ, затем на его спокойное, уверенное лицо.
После завтрака он взял меня за руку и повёл через особняк во внутренний двор. Солнце слепило глаза, и первое, что я увидела, ослеплённая блеском, — была белая Феррари. Она стояла там, как капля сливок на изумрудном газоне, длинная, низкая и безжалостно красивая.
Я замерла на пороге, сжимая в кармане брелок, который внезапно стал обжигающе реальным.
ечта, которую я когда-то, в другой жизни, рассматривала на обложках журналов, зная, что она недосягаема, как полёт на Луну.
Амадо остановился рядом, скрестив руки на груди, и смотрел не на машину, а на моё лицо.
— Ну? — произнёс он. — Идёшь опробовать или будешь стоять тут, как вкопанная?
Я медленно подошла ближе, протянула руку и коснулась лаковой поверхности капота.
Она была идеально гладкой и холодной.
— Это чрезмерно, — выдохнула я, не в силах отвести взгляд.
— Всё, что связано с тобой, должно быть чрезмерным, — парировал он, подходя с другой стороны. — Обычные машины — для обычных людей. Ты же моя молния, Астра. Тебе нужна соответствующая оправа.
Он обошёл машину и открыл водительскую дверь с лёгким, шикарным щелчком.
— Садись.
Я скользнула в кожаное кресло. Запах новой кожи и дорогого пластина ударил в нос. Рулевое колесо идеально легло в руки.
Я вставила ключ в замок зажигания, и двигатель ожил с низким, сдержанным рычанием, которое скорее чувствовалось телом, чем слышалось ушами.
Амадо прислонился к косяку пассажирской двери, наблюдая за мной с тем же выражением одержимого удовлетворения.
— Что ты чувствуешь? — спросил он тихо.
Я положила руки на руль и посмотрела на него через салон.
— Власть, — честно ответила я.
Его губы растянулись в медленной, торжествующей улыбке.
— Именно. Теперь она твоя. Выезжай за ворота и катайся, пока не надоест. Город твой.
Он отступил, дав мне пространство. Я перевела взгляд на дорогу, уходящую за ворота особняка.
За ними была свобода.
Настоящая, на четырёх колёсах и с пятьюстами лошадьми под капотом.
И в этот момент я поняла, что самый хитрый капкан — это тот, который ты добровольно не хочешь покидать.
Я завела машину, и рёв двигателя заполнил собой всё пространство, заглушая последние сомнения.
— Поедешь со мной? — спросила я, глядя на него. — Можем заехать, там, допустим, к Анне и Валерио.
Он медленно провел пальцем по стойке лобового стекла, оставляя едва заметный след на безупречной краске.
— Можно. Но учти, — его голос приобрёл лёгкий, предупреждающий оттенок. Он открыл пассажирскую дверь и опустился в кресло, захлопнув ее с тихим щелчком. — Если ты хоть на сантиметр превысишь скорость, я буду вынужден принять меры. Очень отвлекающие меры.
Он пристегнулся, и ремень безопасности мягко лег на его белую рубашку. Его разноцветные глаза встретились с моими, и в них плясали знакомые чертики — смесь вызова и предвкушения.
— Попробуй только, — парировала я, плавно отпуская сцепление. — Устроим аварию. Посмотрим, чьи меры окажутся эффективнее.
Машина тронулась с места, и я направила её к воротам, чувствуя его пристальный взгляд на своем профиле.
Амадо тут же устроился в роли штурмана, развалясь на пассажирском кресле.
— Налево на следующем повороте, — бросил он, уставившись в окно. — Только смотри, не врежься в тот фонарь, а то новенькую машину жалко.
Пока я сосредоточенно рулила, он подключился к колонкам через телефон.
Через секунду салон наполнился громким, ритмичным битом.
Я не удержалась и начала подпевать, слегка пританцовывая за рулём в такт музыке.
— О, смотри-ка, у нас тут певица, — прокомментировал он, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по мне. — Только смотри в дорогу, а то споёшь нам последний хит.
— А ты молчи и слушай, — огрызнулась я, но улыбка пробивалась сквозь напускную строгость. — Может, научишься чему-то.
— Я и так всё умею, — он фыркнул и сделал звук ещё громче. — Кроме пения. Это оставлю тебе.
Мы мчались по улицам, и на мгновение всё стало проще — просто машина, просто музыка, просто два человека в салоне, забывшие на время о мафии, предательствах и тёмном прошлом.
Даже его безумие на время отступило, уступив место спокойствию.
— Хочешь, я выброшу тебя около того светофора, а потом подберу как шлюху? — спросила я, не сводя глаз с дороги, но краем глаза ловя его реакцию.
Он медленно повернул ко мне голову, и на его лице расцвела широкая акулья ухмылка, которая всегда предвещала либо нечто гениально-безумное, либо смертельно опасное.
— О, — протянул он с притворным восхищением. — Какая забота. Уже и сценарии ролевых игр прорабатываешь. — Он перевел взгляд на светофор, который как раз переключился на красный. — Но нет, милая. Если кого-то и будут здесь подбирать как шлюху, то это тебя. Только представь: стоишь ты такая на обочине, я подъезжаю на твоей же машине, опускаю стекло и говорю: «Поехали, красотка, прокачу, пососешь». А ты мне в ответ...
Он не успел договорить. Светофор переключился на зелёный, и я с силой вжала газ в пол.
Его отбросило на спинку кресла, а слова потерялись в реве двигателя.
— Слишком много говоришь, — крикнула я ему через шум. — В этой роли я ведущая, а не ведомая. Запомни.
Он рассмеялся — громко, с тем самым диким, беззаботным смехом, который, казалось, начисто смывал с него тень босса мафии, оставляя лишь дерзкого парня, получающего удовольствие от безумной гонки с ещё более безумной девушкой.
— Как скажешь, Астра, — парировал он, уже отыгрываясь. — Тогда гони быстрее, наша первая остановка — особняк Варгасов. Посмотрим, выдержит ли их забор встречу с Феррари.
Мы ехали, я продолжала подпевать радио, а он, развалившись на пассажирском сиденье, курил, выпуская струйки дыма в приоткрытое окно.
— Останови тут, — внезапно сказал он, указывая пальцем на придорожный магазин с яркой вывеской. — Я в туалет хочу.
Я скривилась, бросая взгляд на неприметное здание.
— Пописай из окна, — отмахнулась я, не сбавляя скорости. — Никто не заметит.
Он повернул ко мне голову, и в его разноцветных глазах был огонёк безумия, который я знала слишком хорошо.
— А я могу.
Я громко рассмеялась, но всё же притормозила и свернула на парковку.
— Я пошутила! Иди уже, давай, — сказала я, останавливая машину. — Только быстро. Не заставляй меня ждать.
Он с насмешливым видом потушил сигарету в пепельнице, щёлкнул замком ремня и вышел из машины.
Прежде чем закрыть дверь, он наклонился и просунул голову в салон.
— Не скучай без меня, — бросил он с той самой акульей ухмылкой и направился к магазину.
Я смотрела ему вслед, качая головой.
Этот человек мог превратить в безумие даже самый простой поход в туалет.
Через время он вернулся, плюхнулся на сиденье и с драматическим вздохом шлёпнул себя по лбу.
— Знаешь, что мы забыли, Астра...
— М-м? — я отвлеклась от настроек кондиционера.
— Мы ведь не купили игрушки их сыну! Господи. — Он покачал головой с видом человека, совершившего непростительное преступление. — Это же ужас. Бедный Элио... Быстро в детский магазин! — он ткнул пальцем в сторону, где виднелась яркая вывеска детского магазина. — Аннушка не одобрит, хотя она говорила мне, чтобы я ничего не покупала после того, как я привез им чемодан.
Я уставилась на него.
— Ты купил почти чемодан игрушек?
— Не почти, — поправил он с гордым видом. — А весь.
Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.
— Ты придурок.
— Едь уже, — отмахнулся он снова включая музыку. — И гони быстрее, а то Элио уже, наверное, плачет там без новой машинки. Хотя... — он задумался. — Может, купить ещё одну? На всякий случай...
— Нет! — рявкнула я, включая передачу и срываясь с места. — Одного чемодана с тобой более чем достаточно для одного ребёнка. И для одной Анны, если на то пошло.
Он усмехнулся, довольно развалившись в кресле, и я поняла, что его забота о подарке была лишь предлогом для очередного маленького безумия.