26. Искры.
Мы заехали на территорию Валерио Варгаса.
Когда меня увидели за рулём, у охраны появились вопросы — это читалось в их напряжённых позах и оценивающих взглядах. Но стоило им заметить Амадо на пассажирском сиденье, как шлагбаум тут же поднялся, пропуская нас без лишних слов.
Я припарковалась, мы вышли. Я обошла машину и встала рядом с Амадо.
Он замер, глядя на парадный вход.
— И чего ты встал? Иди, — сказала я.
Он повернул ко мне голову, и в его разноцветных глазах плясали озорные искорки.
— Возьми меня за руку, мне страшно, — прошептал он с наигранной дрожью в голосе.
Я фыркнула.
— Ты придурок совсем? — посмеялась я, но всё же взяла его за руку.
Его пальцы тут же сомкнулись на моих — крепко, почти по-хозяйски.
Мы поднялись по лестнице, и Амадо заходил в особняк с такой небрежной уверенностью, словно это был его собственный дом.
Охранники у дверей лишь молча склонили головы, пропуская нас внутрь.
— Валерио! Аннушка! — громко крикнул Амадо, его голос раскатисто разнёсся по мраморному холлу.
Из гостиной вышел один из охранников, с каменным лицом.
— Амадо, он занят.
— Ренато, позови мне тогда Аннушку, — без тени сомнения приказал Амадо, делая шаг вперёд.
— И она тоже, — добавил Ренато, оставаясь непроницаемым.
Амадо склонил голову набок, и на его губах заиграла улыбка.
— Трахаются?
Ренато промолчал, что было красноречивее любого ответа. И в этот момент с верхнего пролёта лестницы, словно вихрь, слетел вниз Валерио.
Он был без рубашки, только трусы, волосы растрёпаны, а на лице — смесь ярости и крайнего раздражения.
За ним, мелькнув юбкой, промчалась Анна и скрылась в дверях гостиной — вероятно, к ребёнку.
Я инстинктивно поджала губы и отвела взгляд от полуобнажённого торса Валерио, чувствуя, как по щекам разливается краска.
Амадо же, напротив, казался невозмутимым.
— Какие страсти, — прокомментировал он с притворным сочувствием. — Мы помешали, да?
— Твою же мать, Амадо, — прорычал Валерио, всё ещё пытаясь перевести дух. — Предупреждать надо!
— Я подумал, мы наведаемся сюрпризом, — парировал Амадо с лёгкостью, не обращая внимания на его ярость. — Пусть Астра побудет с Аннушкой и Элио. А нам с тобой надо поговорить.
Валерио провёл рукой по лицу, а затем, с полным отсутствием смущения, поправил член через ткань боксеров.
Кажется, им вообще было насрать на приличия.
Будь он хоть полностью голым, я была почти уверена, что Амадо бы поддержал его и разделся тоже, просто чтобы позлить его ещё сильнее.
— Сара, можешь идти в гостиную, — бросил Валерио, его голос стал ровнее, но в нём всё ещё клокотало раздражение. — Амадо, пойдём.
Амадо перед тем, как отпустить мою руку, провёл большим пальцем по моей коже — короткий, обнадеживающий жест. Затем он последовал за Валерио, который уже разворачивался, чтобы уйти вглубь особняка.
Я направилась в гостиную, где застала Анну, уже успевшую накинуть лёгкий халат. Она качала на руках маленького Элио, и на её лице читалась смесь усталости и материнской нежности.
— Прости за этот цирк, — сказала она мне, и в её глазах мелькнуло искреннее смущение.
Я лишь покачала головой, глядя на спящего младенца.
— Не извиняйся. Кажется, это наша общая участь — жить среди этих невыносимых и непредсказуемых мужчин.
Прошла и села на диван, чувствуя себя неловким вторженцем.
— Это вообще я должна извиняться, — сказала я, глядя на Анну. — Потому что мы приехали без оповещений, и это, можно сказать, была моя идея. Амадо подарил машину, я подумала, что мы могли бы съездить к вам... — Я запнулась и снова посмотрела на мальчика в её руках. — А сколько ему?
Анна мягко улыбнулась, качая малыша.
— Ой, да ладно, ничего страшного. Шестой месяц идёт, — сказала она, и в её голосе зазвучала та особая, мягкая усталость, что бывает только у молодых мам. — Элио совсем уже вымахал.
Она села рядом со мной на диван, и я невольно отметила, насколько естественно и спокойно она держала ребёнка, несмотря на только что случившийся хаос.
— Он очень спокойный, — заметила я, глядя, как младенец безмятежно посапывает у неё на руках.
— Сейчас спокойный, — с лёгкой усмешкой поправила Анна. — А ночью может устроить такой концерт, что Валерио готов бывает вызвать экзорциста. — Она посмотрела на меня. — А Феррари... Это на него похоже. Ярко, дорого и невозможно это не заметить.
Я кивнула, чувствуя, как странно — обсуждать подарок стоимостью с небольшой особняк, сидя рядом с женщиной, которая только что убегала от собственного разгневанного мужа.
Но в этом мире, казалось, уже не осталось места для обычных норм.
— А Валерио злится на тебя? — спросила я, не удержавшись.
— Чего? — она тихо рассмеялась, качая головой. — Нет-нет, с чего ему злиться?
— Просто мне показалось, что ты убегала от него, — уточнила я, чувствуя себя немного неловко из-за своего предположения.
— Нет, — Анна с нежностью поправила уголок пелёнки у Элио. — Я бежала к Элио, потому что Ренато, наверное, уже устал с ним сидеть. А эти двое, — она кивнула в сторону, где скрылись Амадо и Валерио, — Когда сходятся, могут говорить часами. Лучше я сама присмотрю за сыном.
Она говорила так просто и естественно, что моё неловкое предположение растаяло без следа.
В её словах не было ни капли обиды или страха, лишь лёгкая усталость и привычная забота.
— Он хороший отец? — снова вырвалось у меня, и я тут же пожалела, что полезла не в свои дела.
Но Анна не смутилась. На её лице появилась тёплая, почти невесомая улыбка.
— Да. Неожиданно, правда? — она посмотрела на спящего сына. — Но да. Он очень старается. Иногда даже слишком.
В её голосе звучала смесь любви и лёгкого раздражения, которая, казалось, была универсальным языком всех матерей, независимо от того, жили они в обычной квартире или в особняке мафиозного босса.
— Я видела, что вы с Еленой общались, — сказала Анна, перекладывая Элио с одной руки на другую.
— Да, она предлагала мне дружбу, — подтвердила я, пожимая плечами. — Ну, мне она почему-то не нравится.
Анна тихо вздохнула, и в её гладах мелькнуло что-то сложное — не злоба, а скорее усталое понимание.
— Елена, она вроде как хорошая. Но сама я пока что терпеть её не могу, — призналась она с лёгкой, смущённой улыбкой. — Из-за своей ревности. Она всегда где-то рядом с Валерио, знаешь ли? А он терпит её из-за Фабио.
Она помолчала, глядя в пространство.
— Ей одиноко. Фабио слишком другой... Не как Валерио, — она посмотрела на меня, ища понимания. — И уж точно не как Амадо. Он спокойный, расчётливый. А она как незажжённая спичка, которая ищет, к чему бы прикоснуться, чтобы вспыхнуть. И она цепляется за Валерио, потому что он — пламя. А я... — она с нежностью провела пальцем по щёчке сына, — Я теперь тот очаг, который он охраняет. И мне не нравится, когда кто-то посторонний подходит слишком близко к нашему огню.
Я смотрела на неё. На её усталое, но спокойное лицо, на беззащитного младенца у неё на руках.
Её я должна была убить.
Убить её сына.
Убить Валерио.
Поняла, что я бы не смогла этого сделать.
Наверное, не смогла бы.
Либо я привыкла к их миру — всё-таки разные менталитеты у каждой семьи. А скорее из-за Амадо я поменялась с какой-то стороны и уже не могла бы поднять руку на кого-то... Близкого?
Пусть и чужого, но уже не просто цели в досье.
— Можешь подержать? — спросила она, указывая взглядом на Элио. — Мне нужно до кухни сбегать. Горло сушит.
— Да, конечно, — кивнула я, осторожно принимая тёплый, посапывающий свёрток.
— Спасибо большое, — она улыбнулась и вышла из гостиной.
Я осталась одна с ребёнком на руках.
Смотрела на этого малыша, на их сына, на его тёмные волосы, на то, как он безмятежно спал. Какая-то незнакомая нежность сковала меня, и улыбка сама тронула мои губы.
Я прижала его к себе чуть крепче и медленно, почти инстинктивно, стала гладить его по спинке.
В этот самый момент в гостиную вошёл Амадо.
Он застыл на пороге, и улыбка, игравшая на его губах секунду назад, исчезла, словно её и не было.
Его взгляд упал на меня, на ребёнка у меня на руках, и в его разноцветных глазах вспыхнуло острое и дикое.
— Ты что делаешь? — прохрипел он, и его голос прозвучал низко и опасно. — Убери. Убери это.
— Что с тобой? — нахмурилась я, не понимая этой резкой перемены.
— Я тебе говорю, положи ребёнка. Убери это, — его слова были отточенными и плоскими, как лезвие.
— Амадо, по-твоим словам, именно «это» звать Элио. Ты охренел так о моём сыне выражаться? — раздался из-за его спины раздражённый голос Валерио.
Он стоял в дверях, его лицо было хмурым.
— Забери своего сына. Быстро, — не унимался Амадо, не отводя от меня взгляда.
Валерио, сжав губы, перешагнул через порог и забрал у меня Элио.
В этот момент Амадо резко подошёл ко мне, схватил за руку и грубо потянул на себя, заставляя встать с дивана. Его пальцы впились в моё запястье с такой силой, что больно.
— Спасибо, что подержала... — вернулась Аня и замерла на пороге, её взгляд скользнул по напряжённой сцене. — Что происходит?
— Ничего, — отрезал Валерио, передавая ей сына. Его голос был твёрдым, но в глазах читалась тревога. — Мятежная принцесса, уложи Элио в кровать лучше.
Анна молча взяла ребёнка. Её взгляд на мгновение задержался на Амадо — не злой, не осуждающий, а понимающий.
Наверное, она знала его историю.
Может, Валерио рассказывал, но она не сказала ни слова, просто развернулась и ушла, унося сына.
Амадо, не отпуская моей руки, резко потянул меня к выходу.
— Амадо, — раздался спокойный, но весомый голос Валерио. — Успокаивай своих демонов. Не здесь.
Амадо усмехнулся, коротко и беззвучно, но его пальцы стали ещё жестче на моей коже.
— Ты меня ещё учить будешь? — прошептал он, поворачивая голову к Валерио.
В его шёпоте была сталь.
— Просто, парой... — начал Валерио, выбирая слова. — Потом будешь жалеть о содеянном. Я видел этот взгляд.
— Валерио, — Амадо чуть повернулся к нему, и в его позе читалась готовая сорваться агрессия. — Не строй из себя всезнающего. Ты делал с Анной многое. Сейчас не строй из себя героя.
Напряжение нарастало, воздух снова стал густым, как перед ударом молнии.
— Амадо, — я мягко, но настойчиво надавила своей свободной рукой на его предплечье, чувствуя, как напряжены его мышцы. — Пойдём... Пожалуйста.
Я не тянула его и не умоляла. Я просто предлагала выход. Альтернативу взрыву, который назревал прямо здесь, в чужом доме, на глазах у ребёнка.
Он замер на секунду, его взгляд, полный бушующей бури, метнулся с Валерио на меня. Затем он резко развернулся и, всё ещё сжимая мою руку, поволок меня к выходу, оставив Валерио стоять в гостиной с тяжелым взглядом.
— Не так быстро! Мне больно... — попыталась я вырвать запястье из его железной хватки, но он только сильнее сжал пальцы, почти до хруста костей.
— Я тебе руки отрублю, — прорычал он, грубо выталкивая меня за парадную дверь на солнцепёк. Его голос был низким, звериным, лишённым всяких следов привычной насмешки. — Никогда. Слышишь? Никогда больше не бери в руки ребёнка.
Он отпустил мою руку, и на коже тут же проступили красные следы от его пальцев.
Я отшатнулась, глядя на него не с ужасом, а с нарастающим недоумением.
— Да что с тобой?! — воскликнула я, всё ещё не веря этому внезапному превращению.
Но он уже не смотрел на меня.
Амадо резко достал пачку сигарет, одним движением выбил одну, зажал в зубах и, не зажигая, быстрыми шагами направился к Феррари.
Он не сел за руль, а грузно опустился на пассажирское сиденье, откинув голову на подголовник и уставившись в потолок.
Он так и не ответил.
Я медленно подошла, села за руль и завела двигатель. Гул мотора казался оглушительно громким в давящей тишине.
Я тронулась, и лишь тогда меня осенило. Его слова, сказанные когда-то в пылу страсти и одержимости, всплыли в памяти с пугающей ясностью: «Мы сгорим в этом огне вместе, и никто не получит ни искры».
Неужели он серьёзно?
Неужели он ревнует даже к детям?
Мысли лихорадочно крутились в голове.
Он, который с лёгкостью мог уничтожить взрослого человека, видел угрозу в беззащитном младенце на моих руках. Не потому что тот мог ему что-то сделать, а потому что тот мог забрать у него часть моего внимания.
Моей «искренности», как он это называл.
Я украдкой взглянула на него.
Он сидел, сжав кулаки, его челюсть была напряжена, а в глазах, устремлённых в окно, бушевала знакомая, но на этот раз особенно мрачная буря.
Видимо, знал только Валерио, что творилось сейчас в его голове. А может, и Анна догадывалась.
А я оставалась в стороне, за рулём своей шикарной птички, с растущим пониманием, что связала свою жизнь с безумием, масштабы которого даже не могла до конца постичь.
Машина остановилась у особняка.
Я вышла, захлопнув дверь, но он не двигался, всё так же сидел внутри, наконец-то закурив ту самую сигарету.
Дым клубился за тонированным стеклом, скрывая его лицо.
Я обошла капот и открыла его дверь. Он не сопротивлялся, когда я взяла его за руку и мягко вытянула наружу.
Он стоял, опустив взгляд, сигарета дымилась в его пальцах.
— Амадо.
В его разноцветных глазах не было ярости. Там была усталая, бездонная пустота, которая пугала куда больше.
Я не стала ничего спрашивать.
Вместо этого я подняла руку и мягко, почти невесомо, положила свою ладонь ему на щеку.
Он не отстранился. Он просто стоял, позволяя мне касаться его. Сигарета медленно догорала между его пальцев, но он, казалось, забыл о ней.
— Почему ты так отреагировал? — прошептала я, не убирая ладони с его щеки, продолжая мягко водить по коже большим пальцем.
Он закрыл глаза, и его дыхание на секунду сбилось. Когда он снова открыл их, в разноцветных глубинах бушевала знакомая, но на этот раз не яростная, а почти отчаянная буря.
— Твоя зависимость, твоё солнце... — его голос был низким и хриплым, словно его выскребали из самого нутра. — Должно быть направлено только на меня. Только на меня, Астра. Ни на кого больше.
Он схватил мою руку на своей щеке, прижал её сильнее, почти болезненно, не давая ей уйти.
— Когда я увидел тебя с ним... — он сделал резкий выдох, и в его гладах мелькнула тень той самой, животной паники, что заставила его вырвать у меня ребёнка. — Это была не просто картинка. Это было предательство. Ты смотрела на него с нежностью. А она должна быть только моей.
Для него мир делился на чёрное и белое: то, что принадлежало ему, и всё остальное.
А я, со своей способностью отвлекаться на что-то кроме него, нарушала этот священный порядок.
— Даже на ребёнка?
— Особенно на ребёнка, — его губы искривились в безрадостной улыбке. — Дети — они забирают всё. Всё внимание, всю любовь, всю жизнь. Они оставляют только пустоту. Я не хочу, чтобы ты стала пустой для меня.
Я обхватила его лицо обеими руками, заставляя фиксировать взгляд на себе. Чтобы он видел не пустоту за моей спиной, а только мои глаза, слышал только мои слова.
— Амадо, всё моё нутро, совершенно всё, направлено только на тебя, — говорила я, и каждое слово было выжжено во мне правдой, какой бы больной она ни была. — Для меня не существует никого больше. Ни Анны, ни Валерио, ни их сына.
Я видела, как его зрачки расширились, поглощая свет. Как напряглись мышцы его челюсти под моими ладонями.
— Даже в гробу, — продолжала я, и голос не дрогнул, — Когда я буду разлагаться, я всегда буду думать только о тебе. Только о твоих разноцветных глазах. Только о твоей улыбке и о твоём голосе. Никакая тлена, никакое небытие не сотрут тебя из того, что когда-то было мной.
Я клялась ему вечностью своего разложения.
Его руки поднялись и сомкнулись на моих запястьях, не чтобы оторвать их, а чтобы прижать сильнее, вживить в свою кожу.
— Хорошо, — прошептал он, и в этом слове был звон сходящих с ума небес. — Тогда мы сгнием вместе.
Он повёл меня в особняк, его шаги снова обрели привычную уверенность, но в воздухе всё ещё висела тяжёлая аура только что произошедшего.
Едва мы переступили порог, как ему позвонили.
Он достал телефон, взглянул на экран, и на его губах появилась та самая, хищная ухмылка.
— Серьёзно? — он улыбнулся в трубку, и его голос приобрёл сладкие, ядовитые нотки. — Да ты смеёшься надо мной.
Я остановилась, наблюдая за ним.
Его поза изменилась — он выпрямился, в его фигуре читалось напряжение охотника, почуявшего добычу.
— Неужели, — продолжил он, и его разноцветные глаза сверкнули холодным торжеством. — Неужели ты словил Анхеля Саморано, Кристиан.
Имя моего бывшего босса прозвучало, как хлопок двери в тишине.
Я резко замерла. Всё внутри сжалось в ледяной ком.
Анхель.
Схвачен.
Предатель, который отправил меня на убой. Человек, чей приказ едва не стоил мне жизни и теперь он был в руках пяти семей Барселоны.
Я смотрела на Амадо, не в силах пошевелиться, пытаясь прочитать в его лице, что это значит.
Для него и для меня.