Его солнце. Безумная.

Давид не шёл. В ответ на мой отчаянный крик не раздалось ни звука, ни торопливых шагов.

Я осталась один на один с ним.

С его безумием.

Я пыталась оторвать его пальцы от своей шеи, царапала его запястья, но его хватка была стальной, непробиваемой.

Он давил сильнее и сильнее, и чёрные точки уже плясали перед моими глазами.

Я подняла дрожащую, слабеющую руку, пытаясь оттолкнуть его лицо, дотянуться до него, но мои пальцы не слушались, не могли преодолеть и половины расстояния.

Где Давид?! Почему он не идёт?!

Я смотрела в глаза Амадо.

Они были пусты, как дно колодца, и в них не было ничего — ни ненависти, ни злобы. Только холодная, методичная решимость. Он продолжал душить меня, не сводя с меня взгляда, и вдруг прижался лбом к моему. Лёгкие горели адским огнём, требуя воздуха, которого не было.

— Я запомню тебя, — прошептал он, и его шёпот был похож на похоронный звон. — Ты умрёшь и будешь вечна в моей голове. Я запомню каждую частичку тебя...

Слёзы текли по моим вискам, смешиваясь с его кровью. Паника, лютая, всепоглощающая, сжимала горло сильнее, чем его пальцы.

Я пыталась дёрнуться, вырваться, но моё тело слабело, сдавалось...

Амадо резко округлил глаза. Его тело дёрнулось, и он отшатнулся от меня, как от огня.

Его пальцы разжались.

Я рухнула на пол, и в лёгкие с хрипом и болью ворвалась струя долгожданного, обжигающего воздуха.

Я закашлялась, судорожно хватая ртом кислород, а он стоял надомной, смотря на свои руки с таким выражением, будто видел их впервые.

— Астра... — его голос сорвался, пробиваясь сквозь хрип.

Он рухнул на колени и схватил меня в объятия, прижимая к своей окровавленной груди так сильно, что мне снова стало не хватать воздуха, но теперь по другой причине.

— Я чуть тебя не убил... Чуть не убил...

Я не могла ответить. Только кашляла, давясь спазмами, а всё тело тряслось в мелкой, неконтролируемой дрожи.

Он обхватил меня, и начал раскачиваться вперёд-назад — резко, почти истерично.

Словно пытался убаюкать меня, успокоить перепуганное животное, но на самом деле это он сам отчаянно нуждался в этом ритме, в этом движении, чтобы не разлететься на куски от осознания того, что он только что сделал.

— Я не хотел... Не хотел... — он бормотал это прямо в мои волосы, его собственное дыхание было сбитым и прерывистым.

Его руки дрожали не меньше моих.

Я смогла наконец вдохнуть полной грудью, и с воздухом ко мне вернулось ощущение реальности. Холодный пол подо мной. Липкая кровь на его одежде, приставшая к моей щеке. И его тело, напряжённое до предела, в котором бушевала буря ужаса и раскаяния.

Я понимала.

О, как же я теперь понимала.

Хрупкая, невидимая нить, на которой держалось всё.

С одной стороны — его всепоглощающая, безумная одержимость, а с другой — мгновенное, безжалостное уничтожение.

И эта грань была тоньше лезвия того самого ножа, что всё ещё валялся рядом на полу.

— Не хотел, — он продолжал шептать, как заклинание, как молитву, в такт своим нервным, раскачивающим движениям. — Не хотел, не хотел, не хотел...

Его слова были полны такого искреннего, животного ужаса, что моя собственная паника начала понемногу отступать, уступая место странной жалости.

Он был похож на ребёнка, который, разбив самую дорогую игрушку, только сейчас осознал, что натворил, и не знал, как это исправить.

Я перестала кашлять, и дрожь в руках понемногу стихала.

Моя ладонь, всё ещё лежавшая на его спине, медленно сжала ткань его пиджака.

— Знаю, — прошептала я в ответ, и мой голос прозвучал хрипло и тихо. — Знаю, Амадо.

Его раскачивание прекратилось. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо.

Его глаза, всё ещё дикие и испуганные, искали в моём взгляде подтверждения, прощения, чего угодно.

Я посмотрела на него — на это окровавленное, прекрасное и абсолютно сломленное лицо, на человека, который был для меня и тюрьмой, и единственным.

— Ты не боишься...

— Боюсь, — ответила я честно, не отводя взгляда. — Но это уже не имеет значения.

Потому что страх стал такой же частью нашей связи, как и эта безумная, опасная близость.

И в тот момент, глядя в его глаза, я поняла, что не убегу.

Даже если это убьёт меня.

Он гладил мою щеку окровавленными пальцами, оставляя липкие следы на коже. Его рука запуталась в моих волосах, прижимая меня к себе так крепко, будто боялся, что я рассыплюсь, если он отпустит.

Его щека, всё ещё влажная и липкая, упёрлась мне в лоб, и он тяжело дышал, пытаясь найти опору в этом физическом контакте.

— Я прям как свой отец, — прошептал он, и в его голосе звучала не ненависть, а горькое, обречённое призрение.

Я знала, что сделал его отец, но мне нужно было услышать это от него. Не для того, чтобы подтвердить известное, а чтобы понять, готов ли он открыть эту рану, самую глубокую.

— Что твой отец сделал? — спросила я тихо, почти не дыша.

Он замолчал, и я почувствовала, как напряглись мышцы его спины под моей ладонью.

— Он... — голос Амадо сорвался, и он начал снова, уже более ровно, но с ледяной, отстранённой интонацией, словно рассказывал не о себе, а о постороннем человеке. — Он любил мою мать больше жизни или так ему казалось. — Он сделал паузу, его пальцы бессознательно сжали прядь моих волос. — А потом она ему наскучила. Стала обыденной. Перестала быть тем идеалом, который он себе создал. И однажды, вернувшись домой, после того как кто-то посмел усомниться в его авторитете... Он просто задушил её прямо в гостиной. Говорил, что так она навсегда останется прекрасной в его памяти. Не состарится, не изменится, не разочарует.

Он оторвал щёку от моего лба и посмотрел на меня.

— И я только что чуть не сделал то же самое. Из-за той же, чёртовой, параноидальной мысли. Из-за страха, что ты станешь обычной. Что ты будешь принадлежать не только мне, а ещё кому-то. Ребёнку. Миру. Чему угодно. — Он покачал головой, и в его усталом жесте было столько отчаяния, что сердце сжалось. — Я становлюсь им, Астра. С каждым днём и я не знаю, как это остановить.

Я обняла его.

Просто обняла, крепко и молча, чувствуя, как его тело, всё ещё напряжённое от бушевавшей в нём бури, постепенно начинает сдавать под этим простым прикосновением.

Он замер, а затем его руки снова сомкнулись на мне, уже не с яростью, а с отчаянной, почти детской нуждой в опоре.

«И я не знаю, как это остановить»

Он признался в своём самом большом страхе — не в жестокости, а в бессилии перед ней, перед наследственным безумием, что пустило в нём корни.

— Амадо, — прошептала я, мои губы коснулись его виска, чувствуя солёный привкус пота и крови. — Я буду рядом... Когда это случится снова, — продолжила я, глядя прямо перед собой в окровавленную ткань его пиджака. — Я буду здесь, чтобы остановить тебя или... — я сделала паузу, — Чтобы принять это.

Мы были двумя половинками одного и того же проклятия — он нёс в себе безумие, а я была его зеркалом, тем, кто отражал его обратно и принимал таким, какой он есть.

— Я воняю, — прошептал он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала не отстранённость или ужас, а простая, бытовая усталость и доля самоиронии.

Он вдруг осознал, как мы должны выглядеть — два человека, сидящие в обнимку на полу в засохшей крови.

Я фыркнула, коротко и с лёгкой истерической ноткой, вырывающейся из пережитого напряжения.

— Ну, есть такое, — согласилась я, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на его перепачканное лицо. — Пахнешь как мясная лавка в самый жаркий день июля.

Уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбки. Она была кривой, уставшей, но настоящей.

— Спасибо за комплимент. Прямо сердце греет.

— Всегда пожалуйста, — я потянулась и смахнула с его щеки засохший, тёмный сгусток. — Но, возможно, всё-таки стоит принять душ? Прежде чем ты решишь, что это твой новый парфюм.

Он вздохнул, и его плечи наконец обмякли. Он кивнул, медленно поднимаясь на ноги и протягивая руку, чтобы помочь мне.

— Ладно. Иди со мной.

— Что, боишься, что я сбегу, пока ты будешь отмываться? — поинтересовалась я, принимая его помощь.

— Нет, — он покачал головой, его взгляд стал серьёзным. — Боюсь, что если ты уйдёшь, я снова не справлюсь.

Это взаимная зависимость, страшная и спасительная одновременно.

Он нуждался во мне, чтобы оставаться в границах человеческого, а я нуждалась в нём, чтобы принять ту тень, что жила во мне самой.

— Ладно, — просто сказала я, позволяя ему вести себя в ванную.

Мы поднялись на второй этаж, в его комнату. Он повёл нас в ванную, и мы зашли туда, оставив за спиной следы на паркете. Разделись молча.

Он стянул с себя окровавленный костюм, и он с тяжёлым, мокрым шлепком упал на пол.

Я сбросила свою запачканную одежду. Под тканью кожа была чистой, но я всё ещё чувствовала призрачное липкое ощущение на ней.

Он первым вошёл под хлынувшие струи воды. Горячий пар начал заполнять пространство, запотевая зеркала и скрывая самые страшные детали прошедшего вечера.

Я сделала шаг следом, и вода тут же обрушилась на меня, смывая первые, самые явные следы крови с его кожи и с моих волос.

Мы стояли под душем, и вода, стекающая с наших тел, была сначала розовой, потом бледно-розовой, а потом, наконец, стала прозрачной.

Он стоял позволяя воде омывать его лицо и волосы. Я взяла с полочки гель для душа, выдавила на ладонь и молча начала втирать его в его спину, смывая последние следы чужой жизни.

Его мышцы были напряжены под моими пальцами, но постепенно, под моими настойчивыми, круговыми движениями, они начали расслабляться.

Он повернулся ко мне, и вода стекала с его ресниц. Он взял у меня из рук гель, выдавил немного и начал мыть мои руки, мои плечи, смывая с меня то, что осталось от него.

Попытка смыть не только кровь, но и тень того, что едва не случилось.

Затем мы обмотались в мягкие, махровые полотенца и вышли из ванной, оставив за собой влажный пар и призрак кровавого кошмара.

Он рухнул на кровать, тяжело устроившись на спине и скрестив руки за головой. Его взгляд был устремлён в потолок, но видел он, казалось, что-то далёкое и безрадостное.

Я прилегла рядом, чувствуя прохладу простыни на коже. Тишина между нами была тяжёлой, но не неловкой. Она была общей, как шрам после битвы.

Я медленно, почти неосознанно, протянула руку и начала гладить его грудь, чувствуя под ладонью ровный стук его сердца и твёрдые мышцы.

Он не шелохнулся, но через мгновение высвободил одну руку из-под головы и накрыл своей ладонью мою. Его пальцы были тёплыми и тяжёлыми.

Затем, движимая инстинктом, который была сильнее страха и логики, моя рука под его ладонью медленно скользнула вниз. Она прошла по его животу, ощущая напряжённый пресс, и остановилась на узле полотенца на его бёдрах.

Я не смотрела на него, а просто прикоснулась к ткани, чувствуя тепло его тела сквозь неё.

Почему-то я хотела сделать ему приятно. Не из страха или долга. Возможно, это был примитивный, животный способ вернуть его в реальность, напомнить о жизни, о плоти, о чём-то, что было проще, чем демоны в его голове. Возможно, я просто хотела снова почувствовать ту связь, что была между нами до того, как всё пошло наперекосяк — ту странную смесь власти, одержимости.

Мои пальцы медленно развязали узел полотенца. Оно ослабло, приоткрывшись.

Я не стала его стягивать, просто позволила своей руке лечь на его кожу ниже, тёплую и влажную после душа.

Я чувствовала, как его тело под моей ладонью слегка вздрогнуло, но он не остановил меня.

— Я могу сделать...

— Минет хочу, — перебил он.

— Я это и хотела предложить.

— Могла бы и не спрашивать, а сразу нападать, — его губы дрогнули в слабом подобии ухмылки.

— Хватит нападений на сегодня, — парировала я, но уже двигалась, стягивая с него полотенце.

Он раздвинул ноги, его член был уже полустоячим. Я взяла его в руку, сделала несколько медленных, пробных движений вверх-вниз, чувствуя, как он пульсирует и наполняется кровью под моими пальцами.

Затем я наклонилась и поцеловала его тазовую кость, ощущая тонкую кожу и твёрдую кость под губами.

Он вздрогнул.

Я переместила губы чуть ниже, к лобку, оставив там лёгкий, влажный след. Потом провела кончиком языка от самого основания его члена до головки, медленно и целенаправленно.

Его рука тут же запуталась в моих волосах, но не дёрнула, а просто легла тяжёлой ладонью на затылок.

— Стой, погоди.

Я немедленно отстранилась, глядя на него с вопросом в глазах. Вместо ответа он сел на край кровати, свесил ноги, и откинулся назад на вытянутые руки. Его поза была откровенной и доверительной.

Поняв его без слов, я спустилась на пол, устроившись на коленях между его расставленных бёдер, готовая продолжить, но теперь уже полностью подчиняясь его молчаливому руководству.

Я снова наклонилась и взяла его член в рот, на этот раз глубже и увереннее. В движении моё собственное полотенце соскользнуло с плеч и упало на пол, но я даже не заметила, полностью сосредоточившись на нём.

Я обсосала его головку, чувствуя её напряжённую упругость на своём языке, а затем провела самым кончиком прямо по чувствительной щели уретры. Его тело резко дёрнулось, и из груди вырвался низкий, сдавленный стон.

Его рука, всё ещё лежавшая у меня в волосах, не давила и не направляла. Его пальцы чуть касались моей кожи, почти нежно перебирая пряди, словно он гладил пугливого зверька.

Каждое мой движение, каждый прикосновение языка отзывался в нём новым, более глубоким стоном.

Я сжала губы вокруг его ствола, создавая плотное, упругое кольцо, которое скользило вверх-вниз, усиливая трение.

Он чуть приподнимал бёдра, встречая мои движения, входя глубже, и его низкие, прерывистые стоны становились громче.

Я задала медленный, но настойчивый ритм, полностью сосредоточившись на ощущениях. Затем его рука сползла с моей головы, и он снова откинулся на вытянутые назад руки, запрокинув голову.

Мышцы его шеи и пресса напряглись, и из его горла полились стоны.

Звук его голоса, этот полный потери контроля, действовал на меня как наркотик. Волна возбуждения накатила с новой силой, горячая и влажная.

Моя свободная рука сама собой спустилась вниз, к собственной промежности.

Я провела пальцами по уже влажным губам, ощущая, как всё внутри сжимается в ответ, а затем сосредоточилась на клиторе, описывая медленные, давящие круги, попадая в ритм своих движений ртом на нём.

Стон вырвался у меня из горла, сдавленный и вибрирующий, прямо вокруг его члена. Вибрация прошла через плоть и нервы, и он сам застонал громче, почти крикнул, потому что этот внезапный, непроизвольный толчок пришёлся прямо по самой чувствительной головке.

Его тело резко выгнулось дугой. Прямые руки, на которые он опирался, задрожали от напряжения. Голова была запрокинута так сильно, что были видны лишь напряжённые мышцы шеи и резкая линия челюсти.

Он кончил мне в рот, резко и глубоко, его тело на мгновение застыло в немом напряжении, прежде чем обмякнуть.

Я же не кончила, но сейчас было не до этого.

Я проглотила, чувствуя его тепло внутри, и медленно отстранилась от его члена. Он опустил голову, его дыхание всё ещё было прерывистым.

Прежде чем я успела что-то сказать, его руки обхватили моё лицо — нежно, но настойчиво.

Он поцеловал мне щёку, затем губы — коротко, влажно, без страсти, но с какой-то невыносимой интенсивностью благодарности.

Я поднялась с колен и забралась обратно на кровать. Он тут же лёг, повалив меня к себе, и прижал так сильно, будто пытался впитать в себя.

Его лицо устроилось в изгибе моей шеи, и я чувствовала его горячее, ровное дыхание на своей коже. Его рука легла на мою спину, ладонь тяжёлой и тёплой.

Он поцеловал мне шею, его губы были тёплыми и чуть шершавыми. Затем спустился ниже, к плечу, оставив влажный след, потом к ключице, и наконец к груди.

Я замерла, чувствуя, как всё тело напрягается в предвкушении.

Его язык медленно, целенаправленно обвёл один сосок, и я резко вдохнула, живот рефлекторно втянулся от пробежавших мурашек.

Его руки скользнули вниз, поглаживая мои бёдра через простыню, и остановились на внутренней стороне.

— Раздвинь ноги для меня, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло кожу моего живота.

Я раздвинула.

Меня и просить не нужно было.

Он опустился между моих ног, и его губы коснулись самой интимной части меня, заставляя всё внутри сжаться в сладком, мучительном ожидании.

Я потянулась и подложила под голову подушку повыше, чтобы видеть всё. Чтобы видеть его — сгорбившегося между моих бёдер, его волосы, его плечи, напряжённые в сосредоточенном усилии.

Моя рука сама потянулась к нему. Я запустила пальцы в его волосы, не дёргая и не направляя, а просто касаясь, чувствуя их текстуру, поправляя прядь, упавшую ему на лоб.

Он ответил на моё прикосновение низким, одобрительным гулом, который отозвался вибрацией прямо там, где его язык и губы продолжали свою развратную, безжалостную работу, заставляя мой стон превратиться в непрерывную, прерывистую нить звука, а пальцы в его волосах — сжаться сильнее.

Его рука не прекращала своё движение, плавно скользя по моему бедру, затем поднимаясь к животу, ощупывая талию, будто запоминая каждую линию моего тела через прикосновение.

А затем, в тот самый момент, когда его язык выписывал очередной сводящий с ума круг вокруг моего клитора, он добавил внутрь меня два пальца.

Глаза мои были широко открыты, я смотрела на эту картину — на его сгорбленную спину, на свои собственные раздвинутые ноги, на его руку, исчезающую между моих бёдер.

И тогда он слегка покусывает мои половые губы. Всё моё тело напряглось в одной точке, предвкушая кульминацию, которая уже была неотвратима.

Я кончила, когда он резко, почти без предупреждения, щёлкнул языком по моему перевозбуждённому клитору. Его язык продолжал свои влажные, настойчивые круги, продлевая спазмы, выжимая из меня последние капли экстаза, пока я не застонала, слабо пытаясь оттолкнуть его голову.

Только тогда он поднялся. Его силуэт заслонил свет, накрыв меня своей тенью. Он провёл тыльной стороной ладони по влажному от моих соков рту, и в его глазах плясали знакомые огоньки удовлетворённой охоты.

Я, всё ещё дрожа, обхватила его шею руками и потянула к себе. Наши губы встретились в поцелуе, который был солёным на вкус — смесью его пота и моего возбуждения.