Его солнце. Безумная.

Сегодня Амадо куда-то рано уехал. Уже обед, а его всё нет.

Интересно, куда это он пропал?

Не то чтобы я волновалась, нет. Просто непривычно.

Его навязчивое присутствие стало таким же постоянным, как шум города за окном, и в его отсутствие воцарялась тревожная, гулкая тишина.

Я сидела за столом в одиночестве, медленно пережёвывая кусок еды и уставившись в стену.

Мысли, обычно отгоняемые его безумными выходками, теперь навалились на меня всей своей тяжестью.

Раньше я была в семье Саморано.

Я дышала их правилами, верила в их кодекс.

Сейчас я у Амадо.

Я его пленница, его трофей, который был раньше врагом, его «Астра». Но не в его семье. Ещё нет.

Как бы он ни настаивал, что его метка на моём бедре. Пока я добровольно не скажу: «Я в твоей семье», этого не будет.

Эти слова — последний бастион, последний клочок земли, который всё ещё принадлежал только мне.

Как же всё быстро меняется.

Один неверный шаг, одно задание — и вот ты уже по другую сторону баррикад. Твои бывшие союзники становятся палачами, а твой тюремщик-цирка становится единственным, кто знает всю глубину твоего падения и всё равно не отпускает.

Сколько предательства в этом проклятом мире.

Они улыбаются тебе в лицо, хлопают по плечу, пьют с тобой виски, а на следующий день без тени сомнения втыкают нож в спину. Или приказывают это сделать тому, с кем ты делил хлеб.

Слабости... Дети, чувства, эмоции. Привязанность.

Всё это — уязвимости, которые рано или поздно используют против тебя.

Анхель Саморано использовал мою верность.

Амадо использует всё, что находит, но странным образом, он не пытается их вырвать. Он их культивирует, делает их своей собственностью, своей силой.

Потому проще быть холодным ко всему в этом мире. Не чувствовать, не привязываться, не позволять никому подходить достаточно близко.

Если хочешь выжить, конечно.

Я отодвинула тарелку. Эта мысль — мысль о выживании через одиночество — всегда казалась такой незыблемой, такой правильной.

На кухню вошёл консильери Амадо, а точнее Давид. Сердце на секунду ёкнуло.

Амадо что ли уехал из Испании? Почему его правая рука здесь без него? Может, это шанс?

Шанс разузнать что-то ещё, приоткрыть завесу над тайнами, которые сам Амадо мне никогда добровольно не откроет.

Если Давид действительно хочет, чтобы его босс не был одинок, то, возможно, он пойдет на сделку с молчаливым информатором.

Наверное.

— Давид? — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Он обернулся, его спокойное, невозмутимое лицо выразило лёгкое удивление.

— Да?

— А ты чего тут? — спросила я, делая вид, что просто завожу беседу.

— Приехал, чтобы потом поговорить с боссом. Заранее приехал, — ответил он, подходя к кофемашине.

Я смотрела на него, оценивая.

Затем, когда он повернулся ко мне с чашкой, я прошептала так, чтобы слышал только он:

— Расскажи мне что-то ещё про Амадо.

Он покачал головой, без тени сомнения.

— Не могу.

— Можешь, — настаивала я тихо, но настойчиво. — Раз ты хочешь, чтобы твой босс не был одинок, ведь его пожирает одиночество, то расскажешь. Допустим, я хотела бы узнать... Про его маму...

Давид замер, его взгляд на мгновение стал осторожным. Он сделал глоток кофе, словно выигрывая время.

— Амадо стал боссом, когда ему было девятнадцать, — начал он медленно, глядя куда-то в пространство. — Когда его отец умер, на пост пошло много людей. Амадо боролся с семнадцати лет где-то за свой титул. И получил его, когда Валерио начал ему тоже помогать. Они тогда вдвоём по факту боролись за свои тулы.

— В смысле? — я нахмурилась, стараясь осмыслить эту информацию.

— У Валерио был ещё брат и сестра, но они неизвестно где, а на пост Алехандро Варгаса после его смерти тоже много кто шёл. Валерио был до совершеннолетия в детском доме, можно сказать. С двенадцати, вроде, лет. Точно не знаю. И встал он на пост босса. И вот Амадо и Валерио помогли друг другу.

— Но ведь на пост босса должен вставать кровный родственник. Точнее, наследник либо же брат, — возразила я, зная неписаные законы мафии.

— Должен. Но вот Амадо так не думает, — Давид усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Что?! — я не поверила своим ушам.

— Он не хочет детей, а если умрёт, то на пост пойду я либо его капитан.

— Но ведь... Так не делается. Кровный намного лучше.

— Не всегда.

— Всегда. Если правильно воспитать.

Давид лишь покачал головой, не соглашаясь, но и не споря.

Я решила вернуться к своей первоначальной цели.

— А насчёт его матери... — снова подтолкнула я.

Давид задумался, его лицо стало серьёзным.

— Мать Амадо была любима его отцом, но эта любовь её погубила. Его отец слетел с катушек, когда пришёл после убийства, и ему показалось, что его жена его больше не любит. Он сразу понял, что она ему наскучила, и всё.

Меня будто окатило ледяной водой.

— Он убил её чисто из-за того, что она ему стала скучна?

— Да, — подтвердил Давид, и в его глазах не было лжи. — У Амадо есть точно такие же замашки. Он уже пару девушек убил, которые ему стали скучны.

В горле встал ком.

— А кто-то из них была беременна?

— Много кто. Тех он и убивал.

От этого признания по спине пробежали мурашки.

Я сглотнула, пытаясь сохранить самообладание.

— А какие ещё замашки есть у него?

— Безумие, — просто сказал Давид.

— Это я знаю, — выдохнула я.

Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде впервые появилось предупреждение.

— После убийства он может сойти с ума и убить кого-то даже из своих людей. Один раз чуть не убил меня.

Эта последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая и зловещая.

Я сидела, пытаясь переварить услышанное.

За маской обаятельного, харизматичного психопата скрывалось нечто более тёмное и непредсказуемое, чем я могла предположить.

И самое страшное было то, что, зная всё это, я всё равно не могла заставить себя по-настоящему его бояться.

Вместо страха внутри змеилось леденящее душу понимание и странное, извращённое сочувствие к тому монстру, которого создали жестокость и одиночество.

— Так же у Амадо... — Давид сделал паузу, как бы подбирая слова.

— Да? — я наклонилась вперед, чувствуя, как внутри всё замирает.

— Парой бывают замашки, так сказать детские, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала странная смесь усталости и снисходительности, с которой говорят о капризном, но опасном ребёнке.

Я невольно фыркнула, пытаясь представить это в голове.

— Мол, психует, если не получает конфетку?

Давид покачал головой, и его взгляд стал серьёзнее.

— Что-то вроде того. Только жёстче всё происходит. Если он что-то задумал, чего-то захотел... Он этого добивается. И если что-то или кто-то встаёт на его пути... — Он сделал многозначительную паузу. — Это не истерика. Это целенаправленная ярость. Как у ребёнка, который, не получая игрушку, ломает всё вокруг, но с методами взрослого мужчины и ресурсами босса мафии.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала немой вопрос: «А ты — его новая игрушка?»

— Однажды, — продолжил Давид тихо, — Он захотел картину из частной коллекции старика, который ни за какие деньги не соглашался её продать. Переговоры длились неделю. Амадо терпел, уговаривал, предлагал баснословные суммы. А на восьмой день старик просто исчез. Вместе с семьёй. А картина оказалась у Амадо. Он повесил её в своём кабинете. Когда я спросил, что случилось со стариком, он просто улыбнулся и сказал: «Он получил то, что хотел». Его тон был таким безразличным. Как будто он просто убрал с дороги надоевшую муху.

Я слушала, и по телу бежали мурашки.

Это была инфантильная, всепоглощающая потребность, доведённая до абсолютного, монструозного предела.

— Он не понимает слова «нет», — заключил Давид, допивая кофе. — Не в том смысле, что не слышит. Он слышит, но для него это не отказ, а вызов. Препятствие, которое нужно уничтожить и чем сильнее сопротивление, тем яростнее будет его реакция. Помнишь, как он добивался тебя?

Я вспомнила первые дни.

Клетку. Унижения. Боль. Его неумолимое, навязчичное присутствие.

Да, я помнила. Это было именно так.

Я была его «конфеткой», которую он решил заполучить, сломав всю витрину и разогнав всех продавцов.

— Да, — прошептала я, чувствуя, как холодная тяжесть оседает в желудке. — Я помню.

Давид кивнул и, оставив пустую чашку в раковине, вышел из кухни, оставив меня наедине с новой, пугающей гранью человека, который стал центром моего мира. Но я уже не могла представить себе жизнь без этого хаоса.

Я не боюсь Амадо, я боюсь жизни без него.

Вечером, когда я выходила из гостиной, тяжёлая дубовая дверь в особняк с грохотом распахнулась.

Я застыла на месте, леденяющий ужас сковал каждый мускул.

На пороге стоял Амадо.

Весь, блять, в крови.

Его бежевый, безупречно сидевший на нём костюм-тройка был теперь одним сплошным багровым пятном.

Темная, почти черная в прихожем свете кровь пропитала ткань, на рукавах и брюках она была еще липкой и с них медленно, с тихим щелчком, капали тяжелые капли на полированный мрамор пола.

Он просто стоял там, неподвижный, его грудь тяжело вздымалась, а в руке он сжимал окровавленный нож.

Первое, что пронеслось в голове, было не «Фу, боже!» или отвращение.

Нет. Первой, дикой и всепоглощающей, была мысль: «Я надеюсь, это не его кровь».

Мысль о том, что эта алая река могла течь из его тела, заставила меня внутренне содрогнуться, полностью.

По спине пробежал ледяной холод, а в груди что-то сжалось в тугой, болезненный комок страха.

Страха за него.

— Амадо? — мой голос прозвучал тихо и неуверенно. Я сделала шаг, потом другой, осторожно приближаясь к нему, как к раненому зверю. — Что произошло... Ты весь в крови.

Он медленно поднял голову.

Его лицо тоже было забрызгано кровью, она застыла тёмными брызгами на щеках, лбу, даже в волосах.

Его разноцветные глаза, обычно такие живые и насмешливые, сейчас были пустыми и потухшими, как у человека, который смотрит сквозь тебя в какую-то иную, ужасную реальность.

Он поднял руку и вытер лицо рукавом пиджака. Но этот жест, вместо того чтобы прояснить ситуацию, лишь сделал её хуже. Он размазал кровь по коже, создав однородную, зловещую маску, сквозь которую проступали лишь его острые скулы и безумный, ничего не выражающий взгляд.

Он выглядел не как человек, а как воплощение самой смерти, только что вернувшееся с кровавой жатвы.

— Амадо, — снова позвала я, уже почти шепотом, останавливаясь в паре шагов от него. — Ответь мне. Ты ранен?

Он медленно перевел на меня взгляд, и в его глазах что-то дрогнуло.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из его горла вырвался лишь низкий, хриплый звук, больше похожий на хрип.

Я сразу же, не раздумывая, закрыла оставшееся между нами расстояние. Не обращая внимания на кровь, которая могла запачкать мою одежду, я встала прямо перед ним, впиваясь взглядом в его застывшее лицо.

— Больно? — выдохнула я, искажая в его гладах хоть какую-то искру осознанности.

Мой вопрос был тихим, но в нем звучала вся та паника, что сжимала мне горло секунду назад.

Он медленно моргнул, и в его пустом взгляде дрогнуло, вернувшись из далекой, кровавой бездны.

— Нет... — его голос был хриплым и надтреснутым, будто он долго кричал. — Это не моя кровь.

Я выдохнула с таким глубоким, сокрушительным облегчением, что у меня на мгновение потемнело в гладах. Колени чуть не подкосились.

Это была не его кровь.

Он не был ранен.

Без единой мысли о том, как это выглядит со стороны, я подняла руки и прикоснулась ладонями к его щекам, несмотря на липкую, уже подсыхающую кровь.

Я смотрела ему прямо в глаза, заставляя его видеть меня, а не призраков, которые, казалось, всё ещё витали вокруг него.

— Хорошо, — прошептала я, и это одно слово вмещало в себя всё: и облегчение, и страх, и то странное, необъяснимое чувство собственности, которое заставляло меня радоваться, что это чужое нутро размазано по его коже, а не его собственная жизнь истекает из раны. — Это хорошо, Амадо.

Он смотрел на меня, и в его гладах медленно возвращалось осознание, но не спокойное, а заряженное той же дикой энергией, что привела его сюда.

— Амадо, что произошло? Почему ты в крови? Расскажи... — я не отпускала его лицо, пытаясь удержать его в реальности.

— Поигрался с одним человеком, — его голос был низким и плоским, но в нём слышался отголосок того безумия, что заставило его «играть» до такой степени.

— С каким?

— На чёрном рынке сегодня. На аукционе во время продаж людей один мерзавец позволил себе слишком много, — он произнёс это с таким ледяным спокойствием, что стало ещё страшнее. — Считал, что может ставить условия. Мне.

Я сглотнула, представляя эту сцену.

— Тебе надо помыться, — прошептала я, пытаясь вернуть его к чему-то нормальному, человеческому.

Он улыбнулся, но это была не улыбка. Это был оскал, обнажающий зубы, гримаса, искажающая его окровавленное лицо.

— Помыться? Я тебе не нравлюсь? — он сделал шаг вперёд, и от него исходила аура такой первобытной, неконтролируемой опасности, что я инстинктивно отступила назад.

Он продолжал идти на меня, не сводя с меня своего безумного взгляда.

— Тебе противно от меня, А-с-тр-а? — он растянул моё имя, склонив голову набок, как хищник, изучающий добычу.

Каждый его шаг заставлял моё сердце биться чаще.

— Амадо, ты не в себе... — попыталась я до него достучаться, отступая к стене.

— Да... — он согласился с какой-то болезненной готовностью. — Я не в себе. — Он резко ткнул лезвием ножа, всё ещё зажатым в его руке, себе в висок. Холодная сталь прижалась к коже. — Тут не все дома. Стучись, никто не откроет.

Я застыла, кровь стыла в жилах.

Он был на грани.

На острие того самого лезвия, что он сейчас приставлял к своей голове.

У Амадо что-то окончательно переклинило. Его безумие, обычно такое контролируемое и направленное, теперь било через край, слепое и неразборчивое.

— Слушай... — его голос стал тише, но от этого лишь более пронзительным. Он склонил голову, изучая меня, как странный, опасный экспонат. — А ты не беременна? Ты становишься... Скучной...

Сердце не просто упало — оно застыло, превратившись в комок льда в груди.

Я инстинктивно отскочила от него, когда его рука с окровавленными пальцами потянулась, чтобы схватить меня.

— Амадо, прекрати! — крикнула я, и в голосе прозвучала настоящая, неконтролируемая паника.

Но он уже сделал свой вывод. Его глаза сузились, в них вспыхнула мрачная, параноидальная уверенность.

— Значит, ты беременна, — прошептал он.

— Нет же! — закричала я, отступая дальше, пока спина не уперлась в стену. — Нет, Амадо, послушай меня!

Он был одержим одной мыслью, одним инстинктом, вбитым в него годами жестокости.

Он бросился на меня.

Я рванулась в сторону, пытаясь оббежать его, вырваться из ловушки коридора. Сердце колотилось, вышивая безумный ритм где-то в горле.

— Амадо, хватит! Приди в себя, прошу! — умоляла я, но мои слова разбивались о каменную стену его помешательства.

Он настиг меня с пугающей лёгкостью. Его рука впилась в мои волосы, резко и больно дёрнула, и я с криком рухнула на холодный мраморный пол.

Он навис надомной, стоя во весь свой рост, его силуэт заслонил свет, а с него всё ещё капала чужая кровь.

— Ошибка была трахаться без противозачаточных... — прошипел он, и его голос был полон ледяного, беспощадного откровения. — Пора утилизировать.

Он стал наклоняться, его рука с ножом поднялась, и в его гладах не было ничего человеческого.

Только пустота и решимость.

Испуг достиг апогея, пересилив всё.

— Давид! — я завизжала что есть мочи, отчаянно взывая к единственному человеку, который, возможно, мог его остановить.

Но Амадо даже не вздрогнул.

Его пальцы сомкнулись на моей шее с такой силой, что мир на мгновение погрузился в абсолютную тишину. Кислород перестал поступать. В ушах зазвенело, а в глазах поплыли тёмные пятна.

Я пыталась дышать, но его хватка была железной, обещающей только один, чёрный исход.