29. Слова.
Амадо уже был на ногах. Он натягивал трусы на ходу, и я позволила себе несколько секунд просто любоваться им — упругими мышцами его ягодиц, линией спины, всем этим совершенством, которое сейчас принадлежало мне.
Затем, поймав его быстрый, одобряющий взгляд, я спрыгнула со стола и принялась собирать своё разбросанное бельё и платье. Одевалась я быстро, привычными движениями, пока он застёгивал брюки.
Как по сигналу, дверь на кухню открылась, и вошли охранники. Их лица были бесстрастны, будто они зашли не в эпицентр только что отгремевшей страсти, а в обычную, слегка захламлённую комнату.
Они молча принялись собирать осколки посуды с пола.
Я, поправив складки на платье, вышла в коридор, всё ещё чувствуя на коже жар его прикосновений и влажный след его поцелуя.
И тут же едва не столкнулась с Еленой.
— О, Сара! — её лицо озарила широкая, слишком сладкая улыбка. — Привет.
— Привет, — ответила я, заставляя свои губы растянуться в ответной, вежливой улыбке, хотя внутри всё насторожилось.
— А мы вот приехали. Хотя я не хотела ехать.
— Почему вчера Фабио не приехал? — спросила я, стараясь звучать просто заинтересованно.
И в этот момент мой взгляд упал на её руку. На предплечье, чуть выше запястья, виднелся свежий, багровый синяк.
Я схватила её за руку.
— Он тебя бьёт?!
Елена дёрнулась, пытаясь высвободиться, но моя хватка была железной.
— Нет! — её голос прозвучал слишком высоко и резко. — Это я упала.
— Елена.
— Нет, — она настойчиво потянула руку, её пальцы дрожали. — Фабио не бьёт меня.
— Откуда синяк? — не отступала я, не отпуская её.
— Говорю же! Упала! — она почти выкрикнула это.
Я внимательнее посмотрела на синяк.
Он был чётким, продолговатым, будто от сильного захвата.
— На падение непохоже, — тихо, но неумолимо заключила я.
Отпечаток пальцев читался слишком явно.
— Это просто отпечатки пальцев. И всё, — выдохнула она, наконец вырвав руку и прижимая её к груди, будто пытаясь скрыть улику.
— Расскажи мне.
— Чего тебе рассказать? — её голос дрогнул, в нём послышались нотки раздражения и усталости. — Сара, не зазнавайся.
— Зазнаваться?! — я нахмурилась, искренне удивлённая этим поворотом.
— Он просто схватил меня на порыве агрессии и всё. Без удара, — она бросила на меня вызывающий взгляд, в котором смешались стыд и защитная агрессия. — Как будто твой Амадо так не делает.
Они били точно в цель, в то невысказанное знание, что жило между мной и Амадо — о его грубости, его силе, его манере брать и обладать, не спрашивая разрешения.
Но в этом было и фундаментальное отличие.
— Амадо не пытается скрыть то, кем он является, — тихо ответила я, глядя на её синяк. — И он никогда не заставил бы меня оправдывать его перед кем-то другим.
— Так Фабио тоже не заставляет меня оправдывать его перед кем-то другим! — её щёки покраснели от гнева и обиды. — Ты даже его не знаешь, Сара. А уже делаешь какие-то выводы! — она ткнула пальцем в мою сторону, её голос дрожал. — Ты всего несколько месяцев тут. Ты ничего не понимаешь в наших семьях, в наших отношениях!
Она сделала шаг вперёд, её глаза сверкали.
— Фабио холодный человек, это да. Но у него тоже бывают вспышки. — она произнесла это слово с трудом, будто признаваясь в чём-то постыдном. — Как у твоего Амадо с его безумием. Разве это не одно и то же? Ты ведь принимаешь тень своего монстра. Почему я не могу принять холод мо... Фабио?
— А твой ли он? — я выгнула бровь, позволяя в голосе прозвучать лёгкой насмешке. — А то, как я знаю, ты к Валерио пытаешься.
Она застыла, будто её облили ледяной водой. Вся её внезапная ярость и защита мгновенно схлопнулись, сменившись бледностью и тихим ужасом.
Её губы дрогнули, но не издали ни звука.
— Я не пытаюсь, — наконец прошептала она, и её взгляд опустился на пол. — Больше не пытаюсь...
— Сколько тебе лет?
Реакция последовала мгновенно и оказалась совершенно неожиданной. Вместо смущения или грусти её глаза вспыхнули новой, обжигающей обидой.
— А что, я тупой какой-то выгляжу?! — её голос сорвался на крик, она отшатнулась от меня, будто от огня. — Все отвали, Сара!
Резко развернувшись, она почти побежала по коридору, по направлению к кабинету Амадо, оставив меня в полном недоумении с парой синяков — одним на её руке, и другим, невидимым, но не менее болезненным, где-то глубоко внутри неё самой.
Странная девушка.
Я знаю, что в мафии девушкам очень сложно.
Не включая пару исключений вроде Анны или меня, а так же Виолетты Скалли.
Но с Еленой что-то было не так. Что-то глубже, что-то надломленное, что она пыталась скрыть за вспышками гнева и сладкими улыбками.
Через время я стояла рядом с Амадо в холле, пока он провожал Фабио и Елену.
Фабио был, как всегда, холоден и сдержан, его прощальный кивок был почти незаметен.
А Елена...
Она просто смотрела в пустоту где-то позади плеча Амадо. Её взгляд был стеклянным, отстранённым, будто она мысленно находилась очень далеко от этих мраморных стен и тихих угроз.
Она не смотрела на Фабио, не смотрела на меня. Просто смотрела в никуда, и в этой пустоте читалась такая бездонная усталость, что по коже пробежали мурашки.
Фабио и Елена скрылись за парадной дверью, и тяжёлое молчание повисло в холле.
Я взяла руку Амадо и встала перед ним, поднявшись на цыпочки, чтобы обнять его за шею.
Его руки без колебаний легли мне на спину, большие ладони принялись медленно поглаживать её, растворяя остатки напряжения.
— Что с этой Еленой не так? — тихо спросила я, уткнувшись лицом в его плечо.
— У неё парой не все дома, — так же тихо ответил он, его губы коснулись моих волос. — Она была куплена на чёрном рынке. Купил её Валерио и передерживал у себя для Фабио.
Я отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, не веря услышанному.
— Валерио купил Елену и держал её у себя, чтобы потом отдать Фабио, — повторил он ровным тоном, как будто рассказывал о самой обыденной вещи.
— А почему Фабио не купил сам её?
— У Фабио были дела. Да и Елена не одна такая была.
— Что блять?
— У Фабио несколько девушек. И вот Елена настрадась больше всех, — он произнёс это слово с лёгкой, циничной усмешкой. — Бедная девочка, и так без родителей с рождения, а потом и эта херня.
Я смотрела ему в глаза, пытаясь осмыслить этот чудовищный пазл.
— В смысле «девочка»? — нахмурилась я. — Ей что...
— Не так сказал, — он тут же поправился, пожимая плечами. — Ей вроде двадцать три, либо же двадцать два. Она, наверное, твоего возраста.
Но в его словах уже прозвучала неуверенность, и это заставило моё сердце сжаться ещё сильнее.
Эта «девочка», купленная и подаренная, с синяками на руках и пустотой в глазах, оказалась куда ближе и уязвимее, чем я могла предположить.
— Она, скорее всего, просто ищет любви, — произнёс Амадо, его взгляд на мгновение задумчиво скользнул к закрытой двери. — Пытается со всеми общаться, пристроиться... Найти хоть каплю тепла в этом дерьмовом мире.
Затем он снова посмотрел на меня, и в его разноцветных глазах вспыхнули знакомые озорные огоньки. Он покачал меня из стороны в сторону, как будто я была не взрослой женщиной, а ребёнком.
— Что насчёт моей любви, Астра? — спросил он, и в его голосе прозвучала нарочитая, шутливая пафосность. — Когда же ты наконец ослепнешь от моих чар и безвозвратно полюбишь меня?
Я перестала сопротивляться качанию, позволив ему раскачивать меня, и посмотрела прямо в эти два бездонных колодца — один тёплый, как шоколад, другой холодный, как лёд.
— Уже, — сказала я просто.
Его руки на моей спине замерли. Раскачивание прекратилось. Все шутки, все маски разом исчезли с его лица, смытые этим одним словом.
Он смотрел на меня, и в его взгляде было чистое, незащищённое изумление.
— Что?
— Уже, — повторила я так же тихо, но твёрдо. — Люблю. Глупо, опасно, безвозвратно, но уже.
Он смотрел на меня, застыв словно изваяние. Казалось, даже воздух перестал колебаться вокруг него.
Его разноцветные глаза, обычно такие живые и насмешливые, были неподвижны и остекленели, уставившись в меня с выражением чистого, немого шока.
— Амадо? — я поднялась на цыпочки и поцеловала его в подбородок — сухое, лёгкое прикосновение.
Его руки на моей спине продолжали автоматически гладить её, но само движение было механическим, лишённым осознания.
Я обхватила его шею руками, вися на нём, как на единственной опоре.
— Ладно, раз ты замер, — заявила я, и в моём голосе зазвучала игривая нота, — Будешь моим пилоном для стриптиза.
Я сделала шаг назад, всё ещё держась за его плечи, и начала медленно покачивать бёдрами, исполняя ленивый, импровизированный танец.
Платье колыхалось вокруг моих ног.
— Амадо! — я снова позвала его, слегка тряся его за плечи, пытаясь вытащить из ступора. — Земля вызывает Амадо Баскеса! Вернись на планету!
Наконец, веки его дрогнули. Он медленно моргнул, и сознание, похоже, вернулось в его взгляд. Он просто смотрел на меня с таким интенсивным, таким бездонным обожанием, что у меня перехватило дыхание.
— Повтори, — выдавил он наконец, и его голос был хриплым, надтреснутым. — Пожалуйста.
Я смотрела ему в глаза, видя в них ту самую бездонную уязвимость, которую он открывал видимо только мне. Затем улыбка медленно тронула мои губы — нежная, полная понимания и той самой любви, что только что прозвучала вслух.
— Я сказала, что люблю тебя, наркотик, — прошептала я, проводя большим пальцем по его скуле. — Люблю твоё безумие, твою одержимость, твои разноцветные глаза, которые смотрят на меня так, будто я — весь твой мир. Люблю даже тогда, когда ты становишься моей тюрьмой, потому что эта тюрьма — единственное место, где я чувствую себя по-настоящему нужной и живой.
Он смотрел на меня с такой болью. Не с яростью, не с безумием, а с глубокой, безмолвной агонией, отражающейся в его разноцветных глазах.
Сердце упало.
Ему больно от моих слов? От этой правды, которую я наконец высказала?
— Я сделала что-то не так? — мой голос дрогнул, я попыталась отстраниться, но его руки не отпустили. — Ты так смотришь...
— Нет, нет, — он покачал головой, и его рука мягко, почти трепетно пригладила мои волосы. — Просто мне больно. Горло сдавил ком.
Я смотрела ему в глаза, и постепенно до меня начало доходить.
Это была боль от переполнения?
От того, что какая-то запруда внутри него, годами сдерживавшая всё, кроме ярости и одержимости, не выдержала и рухнула под тяжестью этих простых слов.
Он не знал, что с этим делать.
Не знал, как принять эту любовь, не превратив её в очередное проявление собственности.
Это было для него слишком человечно, слишком чисто, и от этого — невыносимо больно.
Я обняла его крепче, одной рукой поглаживая его затылок, чувствуя, как он весь напряжён, будто готовый разлететься на осколки.
Он зарылся лицом не в мои волосы, а в изгиб между шеей и плечом.
Затем, движимая инстинктом дать ему что-то большее, чем просто объятия, я вскарабкалась на него, обвив его талию ногами.
Он тут же поддержал меня, его руки автоматически обхватили меня под бёдрами, прижимая к себе, и он понёс меня на второй этаж.Он зашёл со мной на руках в свою комнату и, не выпуская, рухнул на кровать.
Мы погрузились в мягкость матраса, но он не ослабил объятий, лишь прижал меня ещё сильнее, будто пытаясь впитать в себя через кожу те слова, что повисли между нами.
Его лицо было скрыто у меня в шее, дыхание по-прежнему сбивчивое и горячее.
Я мягко провела ладонями по его рукам, сомкнутым на моей спине, ощущая под тонкой тканью рубашки напряжение каждой мышцы.
Мои пальцы медленно гладили его предплечья, пытаясь передать то, что было сложно выразить словами — что я здесь, что я никуда не денусь, что эта новая, хрупкая реальность, где я его люблю, не сломает нас, а станет нашим новым, общим безумием.
Он снял с себя рубашку, одним резким движением стянув её через голову и отбросив в сторону. Брюки последовали за ней, упав на пол с глухим стуком.
Затем его руки потянулись ко мне, и он так же быстро, почти торопливо, снял с меня платье, швырнув его следом за своей одеждой.
В следующее мгновение он натянул на нас одеяло, укрыв с головой, погрузив в тёплую, тёмную пелену, где существовали только мы — его горячее, обнажённое тело, прижатое к моему, и прерывистый звук нашего дыхания в тесном пространстве.
— Тут душно... Я не могу дышать, — прошептала я, скидывая одеяло с наших голов и жадно вдыхая прохладный воздух комнаты.
Его руки сразу же потянулись к застёжке моего бюстгальтера.
— Снимай...
Я потянулась назад, расстегнула застёжку и сбросила лифчик через край кровати.
Он тут же притянул меня к себе, чтобы между нами не осталось ни миллиметра воздуха, а затем его пальцы скользнули вниз, к резинке моих трусов. Он стянул их с меня одним плавным движением, а потом избавился и от своих.
— Так лучше, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало облегчение, будто он сбросил не просто одежду, а последние остатки какой-то маски. Он взял мои руки и положил их себе на шею. — Обнимай меня.
Я обняла его, мои пальцы автоматически вплелись в его волосы, медленно почесывая кожу головы.
Он с тихим, почти неслышным стоном опустил голову мне на грудь, прижавшись ухом прямо над бешено стучащим сердцем.
Помолчав несколько секунд, он снова прошептал:
— И спину ещё...
Я медленно водила пальцами по его спине, ощущая под ладонью рельеф мышц и шрамов — всю карту его боли и силы.
Его рука в ответ скользила по моей талии, лёгкая, как перо, едва касаясь кожи, но каждый прикосновение отзывался горячей волной по всему телу.
Он поднял голову, упёрся подбородком мне в грудь и посмотрел на меня. В этот момент он был с мягким, почти мальчишеским выражением лица, в глазах которого плескалась тихая, ненасытная жадность.
— Скажи ещё раз эти три словечка.
— Я люблю тебя.
Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала лёгкая дрожь, будто от прикосновения к чему-то хрупкому и невероятно ценному.
— М-м-м... Они звучат так вкусно, — выдохнул он, и его губы растянулись в блаженной, беззащитной улыбке. — Словно самый дорогой наркотик. Только лучше. Потому что от них не бывает ломки. Только вечное опьянение.
Амадо опустил голову, и его губы коснулись моего плеча. Сначала это был всего лишь лёгкий, почти невесомый поцелуй, похожий на прикосновение лепестка. Но затем он повторил его, уже чуть настойчивее, ощутимее, оставляя на коже влажный, горячий след.
Он не торопился, исследуя каждую линию, каждую выпуклость ключицы, переходя к другому плечу, чтобы одарить его таким же вниманием. Его дыхание смешивалось с моим, тёплое и ровное.
Я закрыла глаза, позволив этому ощущению затопить себя, чувствуя, как под его губами кожа расцветает мурашками, а внутри всё наполняется тёплым, тягучим спокойствием.
— Мне нужна разрядка.
— Хорошо.
— Побудешь сверху, — его шёпот был ласковым, но в нём звучала лёгкая неуверенность, будто он предлагал, а не приказывал.
Его рука мягко легла на мою промежность, пальцы провели медленный, твёрдый круг по уже влажной коже, заставляя меня вздрогнуть и невольно выгнуться навстречу.
— Хочу смотреть на тебя. Видеть твоё лицо.
Он потянулся к прикроватной тумбочке, открыл ящик и достал оттуда флакон с прозрачным гелем. Затем лёг на спину, его поза была расслабленной, но взгляд, прикованный ко мне, горел сосредоточенным огнём.
Он выдавил холодную каплю мне на промежность, и я вздрогнула от неожиданного контраста температур. Его пальцы, уверенные и нежные, растёрли скользкую прохладу, готовя меня.
Затем он нанёс чуть-чуть и на свой напряжённый член.
Я забралась сверху, опираясь коленями по обе стороны от его бёдер. Мои руки легли ему на грудь, чувствуя под ладонями ровный, учащённый стук его сердца.
Медленно, контролируя каждое движение, я стала опускаться на него, чувствуя, как он заполняет меня — плавно, неотвратимо, до самого основания.
Амадо закинул руки за голову, скрестив их в замок. Он не помогал и не направлял, он просто лежал и смотрел. Его разноцветные глаза, полные бездонного обожания и той самой, новой для нас нежности, не отрывались от моего лица, будто пытаясь запечатлеть каждую мою эмоцию, каждое изменение выражения.
Я смотрела ему прямо в глаза, тону в этих двух бездонных колодцах. С каждым моим движением сверху, с каждым плавным погружением и отрывом, по его лицу пробегала судорога, и из груди вырывался низкий, сдавленный стон.
Он не закрывал глаз, не отворачивался.
Он принимал всё — и наслаждение, и эту невыносимую близость, и мои глаза, которые, наконец, смотрели на него без тени страха.
Я двигалась, задав медленный, почти томный ритм, чувствуя, как внутри всё закручивается в тугой, сладкий узел. Мои руки скользили по его груди, ощущая напряжённые мышцы пресса, а его стоны становились громче, гуще, превращаясь в непрерывный, хриплый аккомпанемент нашему немому диалогу.
Его руки сорвались с затылка и впились в мои бёдра, притягивая меня к себе с внезапной силой. Мой медленный, томный ритм был сломлен — теперь он сам задавал темп, резко и властно двигая бёдрами снизу, вгоняя себя в меня на всю длину с каждым толчком.
Он вогнал в меня последний, самый глубокий толчок, прижав меня к себе так, что кости хрустнули, и всё его тело дрогнуло в немой судороге. Его пальцы впились в мою плоть, а в горле застрял обрывающийся, хриплый выдох.
Он замер, и в эту секунду абсолютной, бьющей через край разрядки в его глазах, всё ещё прикованных к моим, не было ни безумия, ни одержимости — только шок и облегчение от этой полной, тотальной капитуляции.