28. Принятие.
Сегодня в обед я спустилась вниз на кухню. Свет заливал столешницу, но в углу, у окна, царила своя атмосфера.
Амадо сидел, развалившись на стуле, в руке у него покачивался бокал с янтарным виски.
Лучи солнца играли в тёмной жидкости, словно пытаясь разогнать тень, что сидела в его глазах.
— С утра виски? Алкоголик, — сказала я, опускаясь в кресло напротив.
Стол был между нами, как пропасть, которую мне хотелось преодолеть.
Он медленно выгнул бровь, и по его лицу поползла опасная и уставшая улыбка.
— Алкоголик? — переспросил он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Или ценитель?
Я не стала спорить. Вместо этого я потянулась к нему через стол. Он не двигался, лишь следил за мной своим разноцветным взглядом, пока мои пальцы не коснулись его волос, а губы не нашли его губ.
Поцелуй был коротким, солёным от виски и горьким.
— Наркотик, — прошептала я, отрываясь и глядя ему прямо в глаза.
Он снова потянулся ко мне, его пальцы мягко, но властно обхватили мой подбородок, фиксируя его на месте.
Второй поцелуй был уже другим — глубже, медленнее, словно он пытался вдохнуть в себя тот самый шёпот, стать для меня тем, без чего я не могла бы жить.
В нём была и благодарность, и одержимость, и обещание, что наша общая тень никуда не денется.
Я сама отстранилась на этот раз, чувствуя, как дрожь пробегает по спине. Развернула тарелку с едой, взяла вилку.
— А ты? — спросил он тихо, не отрывая взгляда. Его бокал снова оказался в руке.
— Я уже на своей дозе, — парировала я, делая вид, что полностью поглощена омлетом, хотя каждый нерв был натянут как струна, ощущая его взгляд на себе.
— Точно, забыл, — он поставил бокал со звонким стуком о столешницу. — Твоя доза — это я.
— Будет славно, если ты прекратишь сейчас пить виски, — заметила я, указывая вилкой на его бокал. — Не очень будет, когда ты будешь пьяным.
Уголок его губ дрогнул.
— Я не напиваюсь. Я расслабляюсь.
— Но всё же, — настаивала я, поднимая взгляд от тарелки.
Он откинулся на спинку стула, изучая меня через стол. В его разноцветных глазах заплясали знакомые огоньки — смесь вызова и любопытства.
— Боишься, что трахну? — его голос стал тише, интимнее, обволакивающим. — Что буду грубее, чем обычно?
Я отложила вилку, не спеша прожевала и проглотила. Затем облокотилась на стол, пододвинувшись к нему ближе.
— Кто сказал, что боюсь? — мои губы растянулись в медленной, уверенной улыбке.
Я позволила своему взгляду скользнуть по его лицу, затем вниз, по напряжённым мышцам плеч, и снова встретиться с его глазами.
— Я уже мечтаю, Амадо.
Его улыбка стала шире, почти оскалом, в котором читалось торжество и ненасытная жадность.
— Мечтаешь? — он прошептал. — Тогда, может, пропустим стадию завтрака и перейдём сразу к осуществлению мечты?
Он сделал движение, чтобы встать, но я покачала головой, снова взяв вилку.
— Сначала доем. Моя молния должна быть полна сил, — парировала я, снова принимаясь за еду, но теперь уже под его тяжёлым, обещающим взглядом, от которого по коже бежали мурашки. — Чтобы хватило на всё, что ты задумал.
Он поднялся, и стул с лёгким скрипом отъехал назад. Не вставая, он переставил его ко мне, так что наши колени соприкоснулись.
Теперь он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и запах виски, смешанный с его собственным, тёмным и манящим ароматом.
— Я подожду, — прошептал он, и его рука легла мне на колено, пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань платья. — Хочу быть ближе к тебе, Астра.
Я улыбнулась, чувствуя, как по телу разливается сладкая, тревожная истома.
Поднесла ко рту очередную вилку с едой, но он перехватил мою руку, мягко отвел её и сам поднес кусок к моим губам. Его взгляд не отрывался от моего лица, пока я жевала.
Затем его губы коснулись моей щеки. Не поцелуй, а скорее лёгкое, пьянящее прикосновение. Потом они сползли ниже, к шее, оставляя за собой тропу из мурашек. Он целовал мою ключицу, потом взял мою руку и приложил свои губы к внутренней стороне запястья, туда, где отчаянно стучал пульс.
Я смотрела ему в глаза — в эти бездонные, разноцветные колодца, в которых тонуло всё: страх, боль, остатки воли.
Сердце пропускало удар, скатываясь куда-то к пяткам, оставляя за собой ледяную пустоту, а затем с новой, бешеной силой взмывало обратно, на своё место, готовое выпрыгнуть из груди.
Мозг отключался.
Мысли расползались, как дым, не в силах собраться в чёткую форму.
Оставалось только ощущение — его близости, его прикосновений, его властного присутствия, заполнявшего собой всё пространство.
И в этот момент, сквозь туман одержимости и этой болезненной, всепоглощающей зависимости, проскользнула тихая, почти неуловимая мысль.
Кажется... Может, я уже полюбила его?
Она была такой чужой, такой пугающей, что я чуть не вздрогнула, но она не уходила.
Просто это спрятано.
За этой стальной стеной одержимости, за страхом, за необходимостью выживать в его безумии. За тем, что я зову его своим наркотиком, своим солнцем, своей тюрьмой и своим спасением.
Я просто не понимаю этого.
Потому что любовь — это слабость. А у нас с ним нет места для слабостей.
Но я понимаю одно, с кристальной, неоспоримой ясностью, глядя в его глаза, пока его губы жгут мою кожу: одна, без него, я уже точно не смогу. Не смогу дышать. Не смогу существовать.
Я обхватила его лицо руками, ощущая под пальцами резкие скулы, напряженные виски. Пальцы медленно скользили по коже, впитывая её тепло, запоминая каждую черту, будто опасаясь, что он вот-вот исчезнет. Потом я запустила их в его волосы, сжимая пряди, чувствуя их шелковистую грубость.
И тут, словно прорвав какую-то невидимую плотину, по моим щекам покатились слёзы. Тихие, горячие, предательские.
— Астра, я что-то сделал? — он резко нахмурился, его разноцветные глаза, только что полные томления, стали острыми и настороженными. Он отстранился, чтобы лучше видеть моё лицо. — Ты из-за виски? Я ведь больше не пью, — он поспешно поставил бокал на стол, и его большой палец грубо, но с неожиданной нежностью стёр скатившуюся слезу. — Почему ты плачешь? Что я сделал?!
В его голосе слышалось знакомое, глухое шипение готовой проснуться ярости — ярости на самого себя, на мир.
— Амадо, — я снова потянула его к себе, обняла за голову и прижала к своей шее, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает кожу. — Ты ничего не сделал.
— Тогда почему? — его шёпот был приглушённым, уткнувшись лицом в мою шею. — Отпустила своих демонов? Они тебя пугают? Скажи, я их убью. Всех до одного.
Я покачала головой, мои губы коснулись его виска.
— Нет. Не демоны. Просто всё. Просто то, что ты есть и то, что я есть. И то, что мы...
Он медленно поднял голову, его взгляд снова встретился с моим.
— Мы что, Астра? — он прошептал, и его пальцы впились в мои бока, прижимая ещё ближе. — Договори. Какие мы?
В его голосе слышалась не угроза, а отчаянная, ненасытная потребность услышать подтверждение, что эта связь, эта адская зависимость — взаимна.
Что он не один в этом безумии.
— Что ты зависима — я знаю, — произнёс он тихо, его губы в сантиметре от моей кожи.
— То, что мы вместе... Просто... — я искала слова, чувствуя, как ком в горле мешает говорить. — Спасибо...
Он резко отстранился, его брови снова сошлись. Рука, лежавшая на моём бедре, сжалась, пальцы впились в ткань точно над тем местом, где скрывалось его клеймо.
— За что это? — его голос прозвучал резко, почти сердито. — Я не ангел, Астра. Я не спаситель. Я тоже сделал тебе больно. — Его взгляд стал пристальным, пронзительным, будто он пытался выжечь эту мысль мне в мозг. Он коснулся пальцами моего бедра, прямо через ткань, точно над шрамом. — Вот тут. Я прижёг тебя словно скот.
Я накрыла его руку своей, не дав ей уйти, чувствуя под тканью память о той боли, о том унижении.
— Всё хорошо, — прошептала я. — Это часть тебя и она мне нужна. Даже та, что жжёт.
Он смотрел на меня с немым изумлением, будто я сказала что-то на неизвестном ему языке. Его рука под моей ладонью дрогнула.
— Ты не понимаешь, что говоришь, — он попытался отвести взгляд, но я не позволила, мягко вернув его лицо к себе.
— Понимаю. Как никто другой. Ты встроил свою боль в мою. Ты вплёл своё безумие в мое. Ты оставил на мне шрам, чтобы я никогда не забыла, кому принадлежу и я не хочу забывать. Потому что в этом хаосе, в этой тьме, я нашла тебя. И без этой тени не было бы и света, который я в тебе вижу.
Его дыхание застряло в горле.
— Ты видишь во мне свет?
— Да, — ответила я просто. — Ты моё солнце, Амадо. Даже если оно обжигает дотла. Без него — вечная ночь.
— Уже второй раз об этом говоришь, — прошептал он, и в его голосе прозвучала непривычная нота — будто бы смущения.
Он потупил взгляд, его ресницы, отбрасывали тень на скулы. Он явно хотел отвести глаза, спрятаться от этой неприкрытой искренности, что висела между нами.
— Пожалуйста, — настаивала я мягко, но твердо, не отпуская его лица.
Мне нужно было, чтобы он это видел, чтобы принял. Чтобы хоть на мгновение перестал быть монстром и стал просто человеком, которому говорят, что он — чьё-то солнце.
Он заерзал, его плечи напряглись, и он прошептал так тихо, что слова едва долетели до меня, похожие на стыдливое признание:
— У меня член встал.
Он произнес это с такой смесью искреннего недоумения и досады, что у меня внутри всё перевернулось.
— Мы тут такие слова откровенные говорим, такие прям душевные, — он продолжил, всё так же глядя в стол, и его уши заметно покраснели, — А у меня член встаёт. С тобой что-то не так. Со мной что-то не так. Всё хуйня.
Я не смогла сдержать короткий, сдавленный смешок. Он прозвучал хрипло и неожиданно, смывая остатки напряжения.
Это было так на него похоже — грубо, прямо и до абсурда честно. В самом интимном, уязвимом моменте его безумие и его похоть шли рука об руку, неразделимые.
— Ничего не «не так», — прошептала я, проводя пальцами по его горячему затылку. — Всё именно так, как должно быть. Твоя душа и твое тело... Они просто по-разному реагируют на одно и то же и мне нужны обе эти реакции. Все части тебя.
— Ты меня развращаешь, — он пробормотал, прикрыв глаза ладонью, и попытался отвернуться, словно смущенный мальчишка, пойманный на чем-то постыдном.
Я обняла его со спины, прижавшись щекой к его лопаткам.
— Совращаю?
— Именно. Астра... — он замолчал, задумавшись. — Какая у тебя фамилия?
— А ты что, не знаешь?
— Я забыл. Я имею в виду настоящая. Без Саморано.
— Баскес, — прошептала я его фамилию, и слово обожгло губы. — Я Астра Баскес.
Он будто выпал из мира. Задрожал. Резко обернулся, его разноцветные глаза стали бездонными, дикими — в них плескался ужас, восторг.
— Повтори.
— Астра Баскес.
Он издал звук, средний между стоном и смехом, и прижал лоб к моему плечу. Его тело напряглось, будто его ударило током.
— Ты...— прошептал он в мою кожу, и в его голосе звенела не просто мания, а благоговение. — Моя фамилия. Моя Астра.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах плясали демоны, но теперь они были нашими демонами.
— Я тебя убью, если ты передумаешь.
— Я тебя убью, если я передумаю.
Он рассмеялся — хрипло, счастливо, безумно. И поцеловал меня так, будто пытался вдохнуть в себя мою новую фамилию, сделать ее частью своего кислорода.
— Теперь ты призналась, что в моей семье, — его голос прозвучал приглушенно, уткнувшись лицом в мое плечо. — Хотя была ты ещё давно, как только я сделал тебе шрам на бедре.
— Нет, — я отстранилась, чтобы он видел мои глаза. — Я стала только сейчас. Добровольно. Искренне.
Он смотрел на меня с такой одержимостью, что всё его тело дрожало мелкой, частой дрожью. Будто лихорадка била его изнутри.
— Что с тобой? — прошептала я, проводя ладонью по его щеке.
Он зажмурился, стиснув зубы, и глухой, сдавленный смешок вырвался из его груди.
— Пытаюсь не кончить в штаны.
Воздух вырвался из моих легких коротким, ошеломленным смехом.
— О-о... Вот оно как... — протянула я, и улыбка расползлась по моему лицу. Я притянула его ближе, так что наши лбы соприкоснулись. — А почему бы и нет? Можешь кончить.
Его глаза расширились, в них вспыхнула дикая, благодарная ярость. Его пальцы впились в мои бедра, прижимая меня к стулу.
— Астра, — он прошептал хрипло, и его дыхание стало прерывистым. — Понимаешь ли ты...
— Понимаю, — кивнула я, не отводя взгляда. — Это значит, что всё твое — моё. Включая твоё безумие и твое удовольствие. Так что не сдерживайся. Дай мне всё.
Он смахнул всё со стола одним резким движением руки.
Тарелки, бокалы, столовые приборы — всё полетело на пол с оглушительным грохотом, но этот звук потонул в гуле крови в ушах.
Я тут же, не раздумывая, взобралась на освободившуюся столешницу, холодный лак мгновенно пробежал мурашками по коже бёдер. Мои пальцы потянулись к застёжке платья, но он был быстрее.
Он не сводил с меня горящего взгляда, пока его собственные пальцы расстёгивали ремень, а затем ширинку. Звук падающего на пол ремня, змейкой скользнувшего по паркету, был неприлично громким.
Я откинула платье с плеч, и оно мягко сползло на пол, присоединившись к осколкам фарфора.
Затем его руки, грубые и нетерпеливые, сняли с меня трусы и бюстгальтер, швырнув их куда-то в сторону.
Теперь я сидела перед ним полностью обнажённая, чувствуя на себе его дикий, одержимый взгляд.
Я медленно раздвинула ноги, открываясь ему.
Моя собственная рука опустилась вниз, и пальцы провели по влажному, пульсирующему клитору, вырывая у меня короткий, сдавленный вздох.
Он замер на мгновение, наблюдая за этим, его грудь тяжело вздымалась, а в глазах бушевал такой голод, что, казалось, он готов был поглотить меня целиком.
В следующее мгновение он был уже рядом, его тело вклинилось между моих бёдер, а руки впились в мои ягодицы, приподнимая и прижимая меня к себе.
Он вошёл в меня одним резким, уверенным движением, заполняя собой до предела.
Мы застонали одновременно — его голос низкий и хриплый, мой — сдавленный и прерывистый.
Его ладонь легла на мою шею, не сжимая, а просто ощущая пульс, бешено стучащий под тонкой кожей.
Я откинула голову назад, выгнув спину, и уперлась руками в стол позади себя, чувствуя, как холодная поверхность впивается в ладони.
Амадо начал двигаться, и каждый его толчок заставлял стол скрипеть, а во рту появляться солёный привкус собственного возбуждения.
Стоны, низкие и животные, срывались с его губ, смешиваясь с моим учащённым дыханием.
— Можешь быть грубым.
Его губы растянулись в оскале, в котором не было ничего человеческого, только чистая, первобытная жажда. Он не сказал ни слова, но его движения тут же изменились.
Он стал входить в меня грубее, глубже, почти болезненно, выбивая из груди уже не стоны, а короткие, отрывистые крики.
Я сама раздвинула ноги ещё шире, позволяя ему ещё больше, принимая каждый жёсткий толчок, чувствуя, как внутри всё сжимается и плавится от этой яростной близости.
Дверь на кухню скрипнула. На пороге замер один из его людей. Взгляд мужчины на секунду задержался на нас, но лицо осталось каменным.
— Отвернись, — резко бросил Амадо, не прерывая ритма. Тот развернулся к стене, а Амадо прижал ладонь к моему рту, заглушая мой следующий стон. — Чего тебе? — его голос был ровным, если не считать лёгкой хрипоты от напряжения, пока он продолжал грубо входить в меня.
— Там Фабио с Еленой приехали, — доложил человек, глядя в стену.
— Скажи, чтоб подождали в моём кабинете. Я сейчас очень сильно занят. Со своей Астрой. — Он сделал особый акцент на последних словах, вгоняя в меня себя ещё глубже, отчего у меня перехватило дыхание. — Так и передай.
— Хорошо, — мужчина вышел, притворив дверь.
Амадо убрал руку с моего рта.
Я глотнула воздух, тело дрожало от напряжения и невероятного возбуждения, подогретого этой дерзкой демонстрацией.
— Может, нам нужно было прекратить, когда он был тут? — прошептала я, обвивая его шею руками. — Ты разве не ревнуешь?
Амадо ухмыльнулся, его бедра продолжали двигаться быстрее, почти яростно.
— Он даже тебя голой не успел разглядеть, — проворчал он, его дыхание обжигало мою кожу. — Я же говорил, что мне плевать, кто смотрит. Пусть хоть слюнями давятся от твоей фигуры. Такую красоту прятать — преступление. — Он наклонился ближе, его губы коснулись моего уха. — Они все будут слюни пускать, мечтать, но лишь я один знаю, каково это — быть внутри тебя. Лишь я способен на это. Лишь я могу заставить твоё тело петь так, как оно поёт сейчас.
— Твоя правда.
— Меняем позу, — он резко вышел из меня, оставив за собой пустоту и влажную прохладу.
Я медленно, под его горящим взглядом, соскользнула со стола. Поймала его взгляд и кокетливо подмигнула, строя глазки.
В ответ он звонко шлёпнул меня по ягодице, отчего по коже разлилось жгучее тепло.
— Быстрее, Астра, — его голос был низким и властным.
Я изящно, почти танцуя, повернулась к нему спиной и наклонилась, опершись ладонями о край стола, приняв позу, не оставляющую сомнений в моих намерениях.
Он вошёл в меня снова, его руки обхватили мою талию, прижимая к себе. Глухой, сдавленный стон сорвался с его губ.
Я посмотрела на него через плечо и увидела, как он на мгновение запрокинул голову, глаза закрыты, на лице — маска почти болезненного наслаждения.
Затем он наклонился вперёд, его грудь прижалась к моей спине, а ладони легли поверх моих, сжимая пальцы. Каждое его движение было резким, с размаху, будто он пытался вогнать в меня не только себя, но и всё своё безумие, всю ярость, всю одержимость.
— Не могу кончить, — прошептал он прямо в моё ухо, и в его голосе прозвучало нечто похожее на отчаяние.
— Что? Почему? — мои слова тоже были шёпотом, сорвавшимся меж прерывистых вздохов.
— Я не знаю, — он продолжал двигаться, но в его ритме появилась какая-то механическая, отчаянная настойчивость. — Мысль о том, что сейчас это закончится... И придётся идти к Фабио...
Он не договорил, но я поняла. Этот момент, эта связь, это единственное, что по-настоящему удерживало его от погружения в пучину его демонов и он цеплялся за него, оттягивая развязку, как утопающий за соломинку.
В этом было что-то до жути уязвимое — этот всесильный тиран, боящийся вернуться в реальность, где он снова должен быть боссом, а не просто человеком, теряющим голову в объятиях женщины, которую он сделал своей.
— Вечером, — он резко вышел из меня, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Словно эти два слова — и обещание, и проклятие одновременно.
— Хорошо... — прошептала я, чувствуя, как тело ноет от незавершённости.
Но он не отошёл. Его пальцы впились в мои бёдра, разворачивая меня к себе.
— Но тебе нельзя так уходить, Астра.
Прежде чем я что-то успела сказать, он подхватил меня и усадил на край стола. Затем мягко, но настойчиво толкнул за плечи, заставляя лечь на прохладную, твёрдую поверхность.
Я оказалась полностью перед ним — распахнутая, готовая, его тень накрыла меня с головой.
— Я близко, если что.
— Та я вижу, — его голос прозвучал приглушённо, пока он отодвигал стул и усаживался на него прямо напротив моих раздвинутых ног. — Я всё замечательно вижу... — его разноцветные глаза с гипнотической интенсивностью изучали каждую деталь. — У тебя тут даже родинка. Раньше не замечал.
— Амадо! — воскликнула я, когда его палец медленно, почти невесомо провёл по самой интимной части меня, касаясь той самой маленькой метки на коже.
— Мне нравится, — прошептал он, и в его голосе смешались одержимость и нежность.
Затем он наклонился вперёд, и его губы, горячие и влажные, впились в мои половые губы.
Его язык описал несколько грубых, твёрдых кругов вокруг моего клитора, и этого оказалось достаточно.
Тело выгнулось в немой судороге, волна накатила мгновенно, сокрушительно, вырывая из горла короткий, сдавленный крик.
Когда спазмы стали стихать, он не убрался. Вместо этого его губы коснулись той самой родинки — мягко, почти благоговейно, оставляя на коже влажный, горячий след.
— Я тебя запомню, — прошептал он прямо в мою кожу.