Его солнце. Безумная.

Он так мне ничего и не рассказал.

Более того, между нами выросла стена — незримая, но прочнее гранита.

Прошла неделя, и за эти дни он ни разу не заговорил со мной первым.

Его поцелуи, когда они случались, были пустыми, механическими. Он не дразнил меня, не провоцировал, не смотрел на меня тем пронзительным, гипнотизирующим взглядом.

Словно забыл.

А может, и правда забыл, стерев всё, что было между нами, одним росчерком внутренней воли.

И вот сегодня, глядя на его безучастный профиль, меня пронзила мысль, что сейчас, пока он молча сидит в своём кабинете, его руки могут касаться кого-то другого. Его губы могут прижиматься к чужой шее.

Почему? Почему я так за него цепляюсь, этого человека, который сломал меня, унизил, превратил в свою собственность? Почему я ревную его, как будто он действительно что-то значит? Я не хочу этого. Я борюсь с этим каждый день, каждый час. Но видимо, со мной уже ничего не поделать.

Кажется, у меня начался тот самый стокгольмский синдром.

Эта чудовищная, необъяснимая психологическая уловка, когда жертва начинает испытывать симпатию к своему палачу.

Это неправильно.

Этого не должно было быть.

Я должна ненавидеть его.

А вместо этого я ловлю себя на том, что ищу в его глазах хоть искру того безумия, что когда-то связывало нас, и чувствую ледяную пустоту, когда не нахожу её.

Эта тишина между нами стала худшей из всех пыток, потому что она доказывает — он может вычеркнуть меня из своего существования так же легко, как однажды вписал.

А я остаюсь здесь, со своей нежеланной, предательской тоской по тому, кто был моей тюрьмой.

Он был прав. Смертельно, ужасающе прав.

Он говорил, что, когда он уйдёт, я не смогу без него. И вот он «ушёл» — не в прямом смысле, не покинув особняк.

Он отдалился так, что его физическое присутствие стало лишь издевательством. Он здесь, в нескольких метрах, его дыхание наполняет те же комнаты, но его — того, безумного, властного, невыносимо живого — больше нет.

Я жажду его прикосновений. Не этих холодных, случайных скольжений, когда он проходит мимо. А тех — грубых, властных, забирающих всё.

Я жажду его насмешек, его яда, того огня в его глазах, когда он разбирал меня по частям.

Я жажду, блять, его — того монстра, что вырезал в моей душе свою нишу и теперь оставил её кровоточить.

Он встроил себя в саму мою суть, стал химической зависимостью. И теперь, лишённая его «дозы», я медленно схожу с ума, вглядываясь в его каменное лицо и мечтая, чтобы он снова посмотрел на меня — по-настоящему.

Чтобы он снова стал моим тюремщиком, потому что ад с ним оказался лучше.

Так, Сара, соберись. Хочешь чего-то добиться — нужно действовать. Как тебя учили. Как меня учили. Не жди милости, не надейся на случай. Хочешь чего-то — бери всё в свои руки.

Даже если эти руки дрожат.

Я резко вышла из своей комнаты и направилась к его кабинету.

Я толкнула дверь и вошла внутрь.

Амадо сидел за своим массивным столом, заполняя какие-то документы, его поза была расслабленной, но сосредоточенной.

И тогда мой взгляд упал на диван.

На нём сидела девушка с длинными каштановыми волосами и нагловатой ухмылкой.

Что-то внутри меня сжалось в тугой, раскалённый узел.

Я сжала зубы до хруста, чувствуя, как по скулам разливается знакомый, ядовитый жар.

Он не просто отдалился. Он нашёл замену.

— Амадо, — процедила я сквозь сжатые зубы, и мои слова повисли в воздухе острыми осколками. — Надо поговорить.

Он даже не поднял глаз от бумаг.

— Говори.

— Один на один, — потребовала я, чувствуя, как ярость закипает в жилах.

— Говори, — повторил он с той же ледяной невозмутимостью.

— Я сказала, чтобы мы поговорили один на один! — мой голос сорвался на крик, от которого задрожали стёкла в книжных шкафах.

Наконец он медленно поднял на меня взгляд. Его разноцветные глаза были пустыми, как всегда в последние дни.

— Говори два на один, — произнёс он, кивнув в сторону девушки.

Я перевела взгляд на неё. Она сидела, развалившись, с самодовольной ухмылкой.

— Выйди, — приказала я ей.

— Нет, — парировала она с наглой усмешкой.

Я резко подошла к дивану, впилась пальцами в её каштановые волосы и с силой дёрнула.

Она взвизгнула от боли и неожиданности.

Я, не разжимая хватки, потащила её к двери, отшвырнула в коридор и для верности пнула ногой в живот. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом.

Я повернулась к Амадо, тяжело дыша.

— Вот. Теперь один на один.

Он медленно откинулся на спинку кресла, и в его позе читалась не просто расслабленность, а презрительная отстранённость.

Я подошла к столу и с силой уперлась в него ладонями, наклонившись вперёд.

— Почему ты отдалился?

— Ты мне стала скучна, — ответил он, и его голос был плоским, как лезвие гильотины.

— Ты мне блять врёшь, — ярясь, я чуть не крикнула, но сдержалась, лишь прошипела эти слова.

— Нет. У меня даже уже не встаёт на тебя.

Я сузила глаза до щелочек, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

Это должно было быть ложью.

— Поклянись, — выдохнула я, впиваясь в него взглядом. — Клятву босса мафии дай. Поклянись своей властью, своей кровью, что он не встаёт. Скажи, что твой член никогда больше не придёт в ярость от одного моего взгляда.

Он смотрел на меня несколько томительных секунд.

— Сучка... — прошептал он, и в этом слове не было оскорбления.

Оно прозвучало с почти одобрительной яростью, будто он ждал этого, ждал, когда я наконец перестану быть пассивной жертвой и снова стану тем, с кем можно сражаться.

— И где же твоя клятва? — я выпрямилась, сжимая край стола. — Ну же? Произнеси её. Поклянись, что моё тело, мой взгляд, моя ярость больше ничего в тебе не шевелят. Скажи, что ты ко мне равнодушен, и я уйду.

Я бросила вызов, поставив на кон всё, что у нас осталось.

Он медленно поднялся из-за стола. Его движение было плавным, как у хищника, покидающего засаду.

Он не произносил клятвы.

Вместо этого он обошёл стол и остановился прямо передо мной, так близко, что я чувствовала тепло его тела.

— Нет, ты не уйдёшь, потому что ты не хочешь уходить. И я... — его рука поднялась, и пальцы легли на мою шею, не сжимая, а просто ощущая пульс, — Я не могу поклясться в этом. Потому что это была бы единственная клятва, которую я бы нарушил в ту же секунду.

— Тогда почему? Почему ты отстранился? Из-за того вопроса? Из-за того, что я посмела спросить про шрам?

Я сделала шаг к нему, почти упираясь в его грудь.

— Ты обещал, что не будешь приводить девушек. Что будешь только моим. А сам... — я сглотнула ком, подступивший к горлу, и махнула рукой в сторону двери. — А сам тут завёл себе новую игрушку. Ты мне врёшь, Амадо. Ты мне врёшь, как всем остальным.

В моих глазах застыло не только разочарование, но и предательская, унизительная боль.

— Я её не трахал, — его голос прозвучал резко, но в нём впервые за эту неделю пробилась искра настоящей эмоции — раздражения.

— Но ты привёл её! — я не отступала, чувствуя, как слёзы подступают от бессилия и ярости. — Ты привёл её сюда! В наш... — я запнулась, не решаясь произнести это слово.

— Потому что это моя агентка! — он рявкнул, и его рука с силой опустилась на стол. — Задание получала. Всё.

— Врёшь! — выкрикнула я, отчаянно желая в это верить, но не веря. — Ты мне врёшь, как всем остальным! Ты дал слово!

Он резко выпрямился, и его глаза, наконец, загорелись тем самым огнём, по которому я так истосковалась — диким, опасным, но живым.

— А про шрам... — его голос опустился до опасного шёпота. — Зачем? Зачем тебе нужна информация про мой шрам? Что ты с ней сделаешь? Добавишь в коллекцию моих слабостей?

— Чтобы понять тебя! Чтобы знать, что тебя гложет! Чтобы... Чтобы прожить эту боль, эти слова вместе. Потому что если ты требуешь, чтобы я отдала тебе все свои раны, то почему я не могу попросить о том же?!

Я стояла, тяжело дыша, сжав кулаки, и смотрела на него, больше не скрывая ничего — ни обиды, ни потребности, ни этой ужасной, невыносимой привязанности, что пустила в моей душе корни.

— Я твою мать зависима от тебя, Амадо! — крик вырвался из самой глубины, хриплый и разбитый. — Зависима! Ты стал моим наркотиком. Проклятой наркотой, которую я не просила, но без которой уже не могу. Без твоей дозы — без твоего взгляда, твоих рук, даже твоей ебучей ярости — я уже не выживаю. Я разваливаюсь по кускам.

Слёзы, наконец, потекли по щекам, горячие и горькие, смывая последние остатки гордости.

— Ты встроил себя в меня, как вирус! И теперь, когда ты молчишь... Когда ты отворачиваешься... Мне кажется, что я умираю. И самое ужасное, — я всхлипнула, сжимая виски пальцами, — Что я даже не хочу, чтобы меня спасали. Я хочу, чтобы ты вернулся и снова меня уничтожал.

Он сделал едва заметное движение вперёд, его взгляд на мгновение смягчился, и я подумала, что он сейчас поцелует меня — грубо, властно, как раньше, положив конец этой пытке, но он удержался. Его челюсть напряглась, и он снова откинулся назад, за спину, в свою броню из льда и молчания, сохраняя эту невыносимую отстранённость.

И тогда из меня вырвалось последнее, что оставалось — оголённый, сырой нерв.

— Ты моё солнце, Амадо! Ты моё солнце в этом ёбнутом мире! И когда ты гаснешь, для меня наступает вечная ночь!

Его брови дрогнули, словно от внезапной физической боли. Он закрыл глаза и резко отвернулся, пытаясь скрыть то, что прорвалось наружу. Но я не позволила ему убежать.

Я схватила его за подбородок и грубо развернула к себе, а затем пальцами приподняла его веки, заставляя смотреть на меня.

— Говори мне про свой шрам, глядя мне в глаза, — приказала я.— Ты будешь опускаться в ад своего прошлого. Ради меня.

— Отец оставил, — его голос был хриплым, почти неразборчивым.— Ты была права. Мой отец пометил меня. Точь-в-точь так же, как я тебя. Раскалённым железом. чтобы я никогда не забывал, кому принадлежу.

Я смотрела ему в глаза.

— Только вот он сделал это на живую без наркоза, — его голос был плоским. — Чтобы боль запомнилась лучше.

— Сколько тебе было? — прошептала я.

— Это произошло перед тем, как я должен был убить человека. Чтобы вступить в семью полностью.

— Во сколько лет, Амадо? — настаивала я, требуя цифры.

— В двенадцать. Он сделал это, а потом сразу же я, с этой гребанной, пылающей болью в спине, должен был завалить одного человека. Которого он подослал, чтобы убить меня ночью. Точнее, проверить.

Он замолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он снова видел ту ночь.

— Я спал. Хотя из-за боли даже спать не мог. На меня напали. Мне пришлось пробить ему глаза. А точнее, выдавить их пальцами, когда он начал меня душить.

Его голос стал ещё тише, почти механическим.

— Затем я выхватил нож из-под подушки и перерезал ему горло. Тогда моя крыша окончательно съехала. Я отрезал ему голову и кинул потом к отцу под ноги.

Он смотрел на меня и там была лишь пустота, оставшаяся после того, как из ребёнка насильно вытрясли всю душу, чтобы заполнить её тьмой.

Я обняла его за шею, мягко притягивая его тяжёлую голову к своему плечу.

Мои пальцы медленно погрузились в его волосы, смывая недельное напряжение каждый нежным движением.

Он всё ещё не отвечал на объятия, его руки висели вдоль тела, будто отвыкшие от простой человеческой нежности.

— Я твоё солнце? Правда? — его шёпот прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в мою кожу, и в нём слышалась не потребность в подтверждении, а жажда услышать это снова.

— Да, — я ответила тихо.

— Снова «да»... — прошептал он.

И в тот же миг его руки, наконец, сомкнулись на моей спине. Всё его тело обмякло, отдаваясь объятию, и в тишине кабинета зазвучал лишь прерывистый шепот нашего дыхания, смешанный с эхом только что разделённой боли.

Он зарылся лицом в изгиб моей шеи, и его губы прикоснулись к коже. Мои пальцы продолжали медленно водить по его волосам, распутывая узлы напряжения.

Он тихо посмеялся — не своим обычным насмешливым смехом, а низким, глухим звуком, полным странного торжества и облегчения.

— Значит, я все свои слова выполнил, — прошептал он прямо мне в ухо, и его дыхание обожгло. — Стал для тебя нужным. До этой зависимости, о которой ты кричала.

Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. Его разноцветные глаза сияли знакомым безумием, но теперь в них читалась и твёрдая, неоспоримая победа.

— Теперь я у тебя в голове. Говорил же, — его губы растянулись в акулью улыбку, — Что твоё «я тебя ненавижу»... Ненадолго.

— Как насчёт позы шестьдесят девять?

Он замер, его разноцветные глаза расширились от искреннего, оглушённого недоверия.

— Что? Ты хочешь...

— Жажду, — подтвердила я, делая вид, что это самое естественное желание на свете.

Он прищурился, изучая моё лицо в поисках подвоха.

— Ты врешь.

— Нет, — я покачала головой, изображая лёгкое недоумение. — С чего бы это? Ты же сам сказал, что будешь ждать. А я просто решила не заставлять тебя ждать слишком долго.

Он резко потянулся, чтобы схватить меня, но я проворно отпрыгнула назад, и на моём лице появилась хитрая ухмылка.

— Я пошутила! — заявила я, поднимая руки в защитном жесте, но в глазах у меня плясали весёлые чертики. — Сегодня я не в духе для таких экспериментов. И, вообще, кстати... — я сделала паузу для драматизма, — Мне очень нужна новая одежда.

Я сделала шаг вперёд, теперь уже я смотрела на него с притворной невинностью.

— Потому, милый мой наркотик, — продолжила я, растягивая слова, — Не хотели бы вы съездить со мной в магазин? Ведь ваш вкус... — я обвела его взглядом с ног до головы, — Мне очень по вкусу.

— Как много подтекста, — он покачал головой. — Ладно, поехали.

— Никакого подтекста не было, — парировала я с преувеличенной невинностью. — Я тебе не сосала.

— Это меня и убивает, — он с драматическим вздохом провёл рукой по сердцу, но в его глазах плясали те самые огоньки.

— Ничего, я тебя оживлю, — пообещала я, подходя ближе и поправляя воротник его рубашки.

— Я могу рассчитывать после этих слов на полноценный минет? — спросил он, наклоняясь ко мне, и его голос стал низким и вкрадчивым.

— Да, — ответила я.

— Снова «да»... — прошептал он, и в его шёпоте смешались торжество и ненасытная жадность. — Сегодня определённо мой день.

Мы вышли из особняка и устроились в салоне «Роллс-Ройса». Машина бесшумно тронулась с места.

— Ты водить умеешь? — не глядя на меня, спросил Амадо, уставившись в окно.

— Да, — кивнула я с преувеличенной важностью. — У меня даже права есть! — я махнула рукой, изображая, что это невероятное достижение.

Он на секунду перевёл на меня взгляд, и в его глазах мелькнула искорка насмешки.

— Надо тебе, наверное, машину, — произнёс он как бы невзначай. — Чтобы сама могла ездить куда хочешь.

Я замерла, ощущая, как в груди  пол ложечкой ёкает.

— Ты даёшь мне свободу? — осторожно переспросила я. — Не боишься, что уйду?

Он повернулся ко мне полностью, и его разноцветные глаза были непривычно серьёзными.

— Нет. Уже нет. — Он помедлил, подбирая слова. — После твоих слов... Больше не боюсь.

Он боялся, что я уйду.

Этот всесильный, безумный тиран, оказывается, носил в себе ту же уязвимость, что и я — страх потерять того, кто стал частью его собственного безумия.