Его солнце. Безумная.

Амадо зашёл в свою комнату и опустил меня на кровать, не выпуская из объятий.

Он навис надомной, и я утонула в его разноцветных глазах, где буря постепенно сменялась сосредоточенной, почти невыносимой интенсивностью.

Он провёл рукой по моей щеке, и я прижалась к его ладони, ища в его прикосновении опору в этом хаосе.

— Хочешь?

— Да, — выдохнула я, и в этот момент его палец скользнул по моей нижней губе, чуть приоткрыв её и проникнув внутрь.

Он снял с меня мокрую одежду, его движения были быстрыми и точными, затем освободил себя от трусов.

Его губы прошлись по моему животу, обжигая кожу, и я выгнулась, чувствуя, как всё внутри сжимается в предвкушении. Он дотянулся до прикроватной тумбочки, достал оттуда флакон с смазкой.

— Как хочешь? Нежно? Грубо? Быстро? Медленно? — его вопросы были прямыми, как всегда, лишёнными всяких условностей.

— Грубо, — прошептала я, желая почувствовать всю мощь его одержимости.

Он выдавил прохладную смазку на мою промежность и на свой член.

— Сначала нежно, — сразу же добавила я, понимая, что мне нужно время, чтобы принять его полностью.

Он вошёл в меня, и я резко выдохнула, чувствуя, как он заполняет собой каждую частичку.

Он начал двигаться аккуратно, почти бережно, дав моему телу привыкнуть. Но затем его руки подхватили мои бёдра, приподняв их, и мы оказались в позе «дельфин», где каждое его движение достигало самой глубины, заставляя меня терять контроль над собственными ощущениями.

Мои бёдра были подняты высоко к потолку, и я опиралась на плечи, чувствуя, как растягиваются мышцы и открываются самые сокровенные глубины.

Из груди вырвался сдавленный, хриплый стон, когда он вошёл особенно глубоко.

Его движения стали резкими, властными, почти яростными. Каждый толчок отзывался гулкими ударами в самое нутро, вышибая из меня воздух и рождая новые, уже не сдерживаемые стоны.

Он держал мои бёдра в железной хватке, полностью контролируя ритм и глубину, не оставляя мне иной возможности, кроме как полностью отдаться этому оглушительному, всепоглощающему ощущению.

Он отпустил мои бёдра, позволив им грузно упасть на матрас, и в одном плавном, стремительном движении перевернул меня на живот.

Затем он помог мне встать на колени, а сам, оставшись позади, опустился рядом, откинувшись назад и упираясь одной рукой в матрас для равновесия.

Я инстинктивно прогнулась, опершись на локти, приняв позу «петли», полностью открываясь ему.

Вместо того чтобы брать инициативу на себя, он позволил мне двигаться.

Я начала раскачивать бёдрами, находя свой собственный, медленный и глубокий ритм, чувствуя, как он скользит внутри меня.

Его свободная рука легла на мою поясницу, а затем медленно, почти нежно, стала гладить и похлопывать по моим ягодицам, следя за каждым моим движением.

Кажется, он наслаждается моей инициативой. В его приглушённых стонах и тяжёлом дыхании слышится не только возбуждение, но и одобрение.

Он наблюдает, как я сама задаю темп, как моё тело принимает его, и в этом для него — особая, изощрённая форма власти.

Я застонала, когда он внезапно, резко дёрнул бёдрами вперёд, нарушив мой ритм и войдя особенно глубоко. В ответ из его горла вырвался низкий, сдавленный стон — звук чистейшего, неконтролируемого наслаждения.

Его пальцы впились в мои бёдра, но не чтобы остановить, а чтобы подчинить этот новый, совместный ритм своей воле, превратив наш танец в идеальный, пусть и яростный, дуэт.

Амадо вышел из меня, и прежде чем я успела понять его намерения, он перевернул меня, легко подхватил на руки и прижал к себе.

Я инстинктивно обхватила его талию ногами, а он, не теряя равновесия, прислонился спиной к стене, используя её как опору.

Я обвила его шею руками. Он смотрел мне прямо в глаза, его разноцветный взгляд был тяжёлым и пристальным, будто он видел не только моё тело, но и каждую мысль, каждую эмоцию, что проносилась в моей голове.

Каждый его толчок заставлял меня вздрагивать и издавать сдавленные, прерывистые стоны.

Он резко подтянул меня ещё ближе к себе, и из его груди вырвалось хриплое:

— Блять...

Затем он так же стремительно опустил меня обратно на кровать, прижав к матрасу всем весом.

— Теперь могу грубо? — его вопрос прозвучал не как просьба, а как формальность, за которой скрывалась уже готовая сорваться с цепи сила.

— Да, — я проговорила, с трудом глотая слюну и чувствуя, как сердце колотится в предвкушении.

Его движения стали резкими, почти яростными. Одной рукой он схватил меня за шею, не перекрывая дыхание, но фиксируя и утверждая свой контроль. Другой рукой он грубо поднял мои бёдра выше, изменив угол, и вошёл с новой силой.

Его толчки стали размашистыми, властными, выбивающими дух и заставляющими цепляться за простыни.

Он наклонился, впился зубами в шею, и боль пронзила тело, смешиваясь с глухими, размашистыми толчками. Ладонь со звонким шлепком обожгла кожу бедра, затем ещё и ещё, оставляя багровые отпечатки.

Потом он грубо перевернул меня, заставив встать на четвереньки.

Я с податливым стоном опустилась на локти, чувствуя, как он с силой входит сзади, каждый раз достигая самой глубины.

Его пальцы впились в мои бока, прижимая к себе, а его дыхание вырывалось хриплыми, звериными дыханием прямо у моего уха.

Его пальцы с силой впились в мои волосы на затылке и резко оттянули голову назад, выгибая спину в неестественной, болезненной дуге.

Каждый его удар бёдрами теперь отдавался эхом во всём теле, заставляя содрогаться и подаваться вперёд, но его железная хватка в волосах не давала упасть.

Глухие, звонкие шлепки его ладони по моей коже сливались в один непрерывный, унизительный хлопок.

Он стонал — низко, хрипло и каждый его звук был приказом, заставляющим и меня издавать прерывистые, задыхающиеся стоны, в которых тонули последние остатки контроля и достоинства.

— Амадо... — мой стон вырвался сдавленно, почти удушливо, когда он, не сбавляя темпа, прижал мою голову к матрасу.

Его рука, тяжёлая и влажная, легла на мой затылок, вжимая лицо в ткань. Другой он продолжал держать мои бёдра, его пальцы впивались в плоть, оставляя синяки.

Движения его стали ещё более размашистыми, почти яростными — каждый толчок заставлял тело дёргаться вперёд, но он не отпускал, вгоняя себя до самого предела.

От этого грубого, почти унизительного подчинения по спине пробежали мурашки, и низ живота сжало от новой, стыдной волны возбуждения.

Его хриплое дыхание и мои прерывистые стоны сливались в один животный хор, заполняя комнату. Он наслаждался каждой секундой моего полного подчинения, а моё тело отвечало ему тем же.

— Я могу быть нежным, — его слова, хриплые и прерывистые, врезались в такт его грубым, размашистым толчкам, от которых содрогалась вся кровать.

— Нет, — выдохнула я, чувствуя, как от этого животного подчинения по всему телу разливается жгучее возбуждение. — Не надо. Мне нравится.

Мой ответ, сорвавшийся с губ почти как стон, казалось, подлил масла в огонь его ярости.

Его движения стали ещё резче, ещё властнее, будто он пытался вогнать в меня саму суть своего безумия, а моё признание лишь подтверждало, что я готова принять её всю.

Всё напряжение, копившееся с каждым его грубым движением, достигло пика.

Оргазм накрыл меня внезапной волной, заставив всё тело затрепетать в судорогах.

В этот самый момент Амадо с силой впился зубами в мою спину, и острая боль смешалась с ослепляющим наслаждением, вырывая из горла надрывный, хриплый крик.

Он не остановился, сделав ещё несколько резких, глубоких толчков, будто выжимая из меня последние капли этого насильственного экстаза.

Затем он резко вытащил себя, и я почувствовала, как горячая сперма разливается по моим ягодицам и пояснице, становясь липким, оскверняющим финалом нашего животного танца.

— Лежи так, — его шёпот прозвучал прямо у уха, влажный и тяжёлый, пока он медленно опускал меня с колен на постель.

Я рухнула на живот, чувствуя, как простыня прилипает к разгорячённой коже. Дыхание срывалось, сердце колотилось где-то в горле.

Амадо не уходил.

Он прижался к моим ягодицам, и я почувствовала, как его всё ещё твёрдый член трётся о мою кожу, размазывая липкую сперму — свою и, кажется, мои следы — по нам обоим.

Это было отвратительно и унизительно.

И от этого по спине снова побежали мурашки, а внизу живота ёкнуло возбуждение.

Его низкий, довольный смешок прямо в моё ухо подтвердил — он понял.

— Я готов, блять, кончить чисто от трения о твоё тело, — проговорил он с хриплой насмешкой.

Я повернула голову и посмотрела на него через плечо.

Его разноцветные глаза были тёмными, почти чёрными от неутолённой жажды. Он мял мои ягодицы своими большими ладонями, сжимая и разминая плоть, а его всё ещё твёрдый член с отвратительными мокрыми звуками шлёпал по моей промежности и ягодицам, размазывая сперму, будно помечая территорию.

Каждое прикосновение, каждое шлепающее движение было одновременно унизительным и невыносимо возбуждающим, заставляя меня зажмуриваться и стискивать зубы, чтобы не издать ещё один стон.

Затем он так же достал из тумбочки пачку влажных салфеток. Сначала быстро и практично вытер себя, а потом принялся за меня.

Его пальцы, грубые и уверенные, прошлись по моим ягодицам, бесцеремонно скользнули между складками, смывая липкие следы.

— Наверное, нам лучше помыться, — заявил он, поднимая меня за бёдра и стаскивая с кровати.

— Амадо! — я взвизгнула.

— Нам надо помыться, — повторил он с непоколебимым спокойствием, легко преодолевая моё слабое сопротивление.

Он подхватил меня на руки и понёс к ванной.

Распахнув дверь, он завёл меня внутрь, одной рукой врубил тропический душ, и ледяные, а затем быстро сменяющиеся на обжигающе горячие струи обрушились на нас.

Он поставил меня прямо под этот водопад, не выпуская из объятий, будто смывая не только пот и сперму, но и остатки той яростной грани, что мы только что переступили.

Мы стали мыться под мощными струями воды.

Я сделала шаг назад, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию, но он тут же подтолкнул меня обратно к себе, его руки скользнули по моей мокрой спине.

— Только наше солнце, — прошептал он мне на ухо, его губы коснулись мочки. — Только я. Никакого другого света.

Я выдохнула, сдаваясь, и продолжила мыться, чувствуя, как его тело прижимается к моему под водой.

— Так что насчёт позы шестьдесят девять? — его вопрос прозвучал непринуждённо, как будто он спрашивал о погоде.

— Никогда, — тут же отрезала я, намыливая руки.

— Я буду ждать, — он не стал настаивать, просто мягко поцеловал меня в плечо.

Я повернула голову и посмотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он.

— Прям ждать? — переспросила я, скептически выгнув бровь.

— Прям ждать. У меня много времени. И ты уже сказала мне несколько раз «да».

— Ты придурок, — я быстро отвернулась, чувствуя, как на губы пробивается предательская улыбка, которую я отчаянно пыталась скрыть.

Но он не дал мне убежать. Его руки мягко, но неумолимо развернули меня к себе.

Затем он опустился на колени прямо передо мной на мокром кафеле, поднял мою ногу и закинул её себе на плечо, открывая меня взгляду и прикосновениям.

Я посмотрела на него сверху вниз.

— Амадо...

Он поднял взгляд, его разноцветные глаза горели в полумраке ванной.

Я увидела, как его язык медленно выскользнул изо рта и провёл одну влажную, горячую полосу от самого лобка вверх, к клитору.

Он стал нализывать меня, и я застонала, опершись спиной о прохладную кафельную стенку душа.

Его язык был тёплым и влажным, он скользил по коже с нежностью, которой я никогда от него не ожидала.

Каждое движение было медленным, целенаправленным, будто он изучал каждый сантиметр моего тела, запоминая его.

Затем он взял мой клитор в рот и начал посасывать его, и я вскрикнула, схватившись за его волосы.

Вода лилась на нас, смешиваясь с его слюной и моими соками, и в этот момент я поняла, что он действительно готов ждать — ждать, пока я не сломаюсь, не сдамся, не откроюсь ему полностью.

Он чуть прикусил мой клитор и нежно оттянул, и этого оказалось достаточно.

Поскольку я уже была на пике от предыдущего оргазма, волна наслаждения накатила мгновенно, сокрушительно, вырывая из груди короткий, надрывный стон.

Я резко выгнулась, и его руки тут же крепче обхватили мои бёдра, удерживая от падения на скользком полу.

Его язык не останавливался, описывая медленные, влажные круги, продлевая конвульсии, пока последние отголоски удовольствия не затихли, и только тогда он окончательно замер.

Затем он поднялся, его мокрое тело прижалось к моему, и он поцеловал меня.

В этом поцелуе не было привычной агрессии — лишь глубокая, почти невыносимая нежность и вкус меня самой на его губах.

И я, всё ещё дрожа, ответила ему, позволяя этому странному, новому чувству накрыть себя с головой.

Он выключил воду, и внезапная тишина оглушила после шума тропического ливня.

Затем он взял большое мягкое полотенце и тщательно обернул меня с головы до ног, словно закутывая драгоценность. Вторым полотенцем, меньшим, он обмотал свои бёдра.

Взяв меня за руку, он повёл обратно в спальню, его пальцы были тёплыми и уверенными на моей коже.

Я легла на кровать, и он устроился рядом. Щёлкнул пультом, и телевизор ожил, заполнив комнату приглушёнными звуками.

Я сама, без принуждения, подвинулась к нему и устроила голову на его груди, слушая ровный стук его сердца.

— Астра, — его шёпот прозвучал тихо, почти задумчиво, пока его пальцы начинали расчёсывать мои влажные волосы, распутывая пряди.

— М-м? — я приподняла голову и посмотрела на него, уткнувшись подбородком в его грудь. — Что?

— Ничего, — он мягко надавил на мою голову, возвращая её на своё место. — Смотри телевизор и не спи.

Затем я обняла его, прижимаясь щекой к его всё ещё влажной от душа коже.

Моя рука скользнула вниз, и я начала медленно, почти неосознанно, чесать ему бок кончиками ногтей, не отрывая взгляда от мерцающего экрана.

Он выдохнул — долгий, глубокий выдох, в котором растворилось всё остаточное напряжение.

Его тело, обычно собранное как пружина, на мгновение полностью обмякло под моим прикосновением. Он не сказал ни слова, лишь его рука в моих волосах замерла, словно он боялся спугнуть эту новую, хрупкую нежность, что нежданно возникла между нами в тишине комнаты.

— Амадо, расскажи мне про свой шрам на спине, — прошептала я, мои пальцы всё так же медленно водили по его боку.

Он застыл.

Я резко подняла взгляд и увидела, как его глаза стали стеклянными и пустыми, уставившись в потолок.

Я продолжала гладить его бок, пытаясь вернуть его из этого внезапного оцепенения.

Он медленно, очень медленно перевёл взгляд на меня.

В его разноцветных глазах была лишь бездонная, леденящая пустота, за которой угадывалась такая боль, что мне стало физически не по себе.

— Зачем? — его голос прозвучал тихо, но в нём была стальная хватка, готовая в любой момент сомкнуться.

— Чтобы понять лучше, — не отступала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от опасности, на которую я шла.

Затем я решила надавить на его единственную слабость, на ту самую валюту, которую он так ценил.

— И чтобы искренность моя была ещё больше. Если ты требуешь, чтобы я отдала тебе всю себя, включая самые тёмные уголки... Разве я не могу просить того же?

Я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, чувствуя, как под моими пальцами на его боку мышцы напряглись, словно стальные канаты.

Он молчал, и в этой тишине бушевала целая буря. Он ненавидел слабости, особенно свои. Но он также жаждал той самой искренности, которую я предлагала в обмен на его боль.

— Не касайся этих вопросов, — его голос прозвучал низко и плоско.— Больше даже не спрашивай.

Он отстранился, убирая мою руку со своего бока, и повернулся к телевизору, но его взгляд был пустым и невидящим.

Вся та хрупкая близость, что возникла между нами секунду назад, испарилась, оставив после себя лишь ледяную стену.

Он снова стал тем Амадо — неприступной крепостью, полной тёмных тайн, доступ в которую был для всех закрыт.

И моя попытка взломать хотя бы одну дверь обернулась полным провалом.