Его солнце. Безумная.

Мы зашли в особняк, и я не сводила с Амадо взгляда, полного ненависти.

Придурок.

Пусть сдохнет.

Пусть сгниет.

— И что же это было, Астра? — он обернулся ко мне в холле, его голос прозвучал сладко и ядовито. — Неужели ты меня ревнуешь? И не хочешь ни с кем делить?

— Нет! — выпалила я, отчаянно цепляясь за первое, что пришло в голову. — Просто у меня начались месячные! И это всё гормоны!

— Понятно, понятно, — он кивнул с преувеличенным пониманием, одновременно доставая телефон и спокойно вбивая в него номер с того самого листочка.

Я стояла, чувствуя, как по щекам разливается жар, а в глазах предательски нарастает жжение.

Кажется, у меня покраснели глаза.

Эти слёзы ярости и унижения, которые я не могла сдержать и он это видел.

Его торжествующая улыбка говорила сама за себя.

Я набросилась на него, пытаясь вырвать телефон.

Мы с грохотом повалились на холодный мраморный пол холла, превратившись в клубок переплетённых конечностей и ярости.

Мы катались, толкаясь и царапаясь, то я оказывалась сверху, хватая его за запястье, то он переворачивал меня, прижимая своим весом.

Всё это сопровождалось хриплым дыханием и глухими ударами.

— Нежнее, — прошептал он прямо у моего уха, и его голос, полный насмешки, взбесил меня ещё сильнее.

— Я тебе сейчас дам нежнее! — рыкнула я, пытаясь коленкой ударить его в пах, но он ловко увернулся, и мы снова покатились по полу, как два диких зверя, помешанных на одном и том же — его победе и моём унижении.

Я впилась пальцами в его волосы и с силой дёрнула, заставив его голову запрокинуться. Затем мои зубы впились ему в плечо, оставляя на коже красный след.

Я делала всё, что приходило в голову — царапала, била локтями, пыталась вырвать телефон любой ценой.

И тогда из его груди вырвался низкий, сдавленный стон:

— М-м-м...

В нём была та же самая, знакомая до тошноты смесь наслаждения и одержимости.

Мое насилие было для него не атакой, а языком, на котором он жаждал общаться.

Его пальцы ослабили хватку на телефоне, но не чтобы сдаться, а чтобы схватить меня за бедро и прижать ещё ближе к себе, будто в благодарность за эту грубую ласку.

Я замерла, вся в поту, сбивая дыхание. Всё внутри опустошилось.

Ладно, чёрт с ним.

Пусть трахает кого хочет.

Мне действительно плевать.

Резко вскочив на ноги, я направилась к лестнице, игнорируя его и всю эту цирковую арену, в которую он превратил холл.

— Мне понравилось, давай ещё! — его голос, полный азарта и той самой маниакальной энергии, прозвучал сзади.

Я услышала, как он поднимается.

— Нет! — бросила я через плечо, не оборачиваясь, и ускорила шаг, желая лишь одного — скрыться в своей комнате и запереть дверь, хотя бы ненадолго.

Он резко схватил меня за талию, с силой пнул дверь в свою спальню и влетел внутрь, увлекая меня за собой.

Мы свалились на кровать, и в следующее мгновение его ноги и руки обвили меня, словно стальные удавы, а голова уткнулась в мою грудь.

Я забилась, пытаясь вырваться, но его хватка была мертвой.

— Какая ревнивая Астра, — прошептал он, и его голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в мою кожу. — Ты мне так отдаёшь всю свою искренность, всю настоящую себя. Даже когда это ярость, даже когда это ненависть это настоящее и оно только моё.

Его слова, как всегда, били точно в цель. Он не просто наслаждался моей ревностью — он пировал на её последствиях, на этой сырой, неприкрытой эмоции, которую я не могла скрыть.

Через некоторое время я заснула. Да, с ним в обнимку. Да, в его руках. Всё — и ярость, и истощение, и это странное, вымученное перемирие — накатило на меня тяжёлой волной, и я просто отключилась.

Сон был беспокойным, прерывистым, но глубоким.

Я не помнила снов, только ощущение тепла и тяжёлой руки на своей спине.

Когда я начала просыпаться, первым, что я осознала, был его запах — смесь дорогого парфюма, кожи. И его дыхание, ровное и спокойное, у моей шеи.

Я не шевелилась, притворяясь ещё спящей, пытаясь осмыслить этот абсурд.

Я, Сара Саморано, заложница и жертва, спала в объятиях своего похитителя, и в этом не было ни ужаса, ни отвращения. Была лишь оглушающая усталость и какое-то обречённое спокойствие.

Он сломал все барьеры, даже те, что были внутри меня.

И теперь, в этой тишине, оставалось только одно — принять новую реальность, какой бы чудовищной она ни была.

— Спи ещё, Астра, — его шёпот прозвучал прямо у моего уха, тихий и неожиданно мягкий.

Его руки осторожно переложили меня, укладывая поудобнее, а затем накрыли лёгким одеялом, укутав от прохлады в комнате.

Я притворилась спящей, чувствуя, как его пальцы на секунду задерживаются на моём плече. Затем он медленно поднялся с кровати.

Я слышала его бесшумные шаги, удаляющиеся к двери, тихий щелчок замка.

Оставшись одна, я не открыла глаза. Вместо этого я погрузилась обратно в сон, унося с собой странное ощущение этого момента — жестокого палача, превратившегося в хранителя покоя, и тишины, которая была страшнее и понятнее любых его слов.

Проснулась я уже глубокой ночью. За окном барабанил дождь, заливая тьму серебристыми струями.

Пространство рядом со мной в кровати было пустым и холодным.

Я встала, и первым порывом было найти кого-то — или просто поесть, чтобы заглушить странную пустоту внутри.

Я вышла в коридор, погружённый в тишину, нарушаемую лишь шумом ливня.

Пробираясь на ощупь, я остановилась у одной из дверей. Она была распахнута настежь, и из комнаты лился мягкий свет.

Я замерла на пороге, не в силах пошевелиться.

Амадо лежал на спине на большом диване. А на нём, оседлав его бёдра, сидела та самая официантка. Её спина была ко мне, длинные волосы рассыпались по плечам. Её тело плавно раскачивалось в такт его неспешным, глубоким толчкам.

Я просто стояла и смотрела, чувствуя, как что-то тяжёлое и холодное сковывает меня изнутри.

Шум дождя за окном сливался с приглушёнными стонами девушки, и весь мир словно сузился до этой картины — открытой двери и двух тел в странном, интимном танце, от которого меня отрезала невидимая, но непреодолимая стена.

Я вошла в комнату и остановилась в нескольких шагах от них, не скрывая своего присутствия. Мой взгляд скользнул по обнажённой спине официантки, а затем упал на Амадо.

Его разноцветные глаза встретились с моими.

— Нравится? — спросила я, и мой голос прозвучал странно ровно в гулкой комнате.

Он не ответил, а просто смотрел. Я почувствовала, как губы сами собой поджались в тонкую, горькую линию.

Затем я резко развернулась и вышла из комнаты, оставив за спиной ритмичные звуки их движения и тяжёлую тишину, повисшую после моего вопроса.

Просто пошла обратно по коридору, в кромешную тьму, чувствуя, как внутри застывает что-то острое и холодное, похожее на лёд.

И понимая, что этот лёд, возможно, был единственным, что могло защитить меня теперь.

— Астра! — его голос настиг меня на лестнице, когда я уже спускалась вниз.

Я почувствовала его руку на своём плече, но прежде чем он успел меня развернуть, я резко оттолкнула его.

— Нет, — это было единственное слово, которое я смогла выжать из себя.

Я не стала оборачиваться. Я просто толкнула тяжелую входную дверь и вышла на улицу, под обжигающе холодные струи ливня.

Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с чем-то солёным на губах, и мгновенно промочил одежду насквозь. Но я шла вперёд, в ночь, не зная куда, не зная зачем, чувствуя лишь одно — потребность бежать от этого дома, от этого человека, от той пустоты в его глазах, которая жгла.

Амадо настиг меня посреди залитого дождем мраморного крыльца. Его пальцы, холодные и влажные, сомкнулись на моей руке стальным обручем.

— Отпусти! — я рванулась, пытаясь высвободиться, но он лишь сильнее впился в меня. — Что тебе надо?!

Он резко развернул меня к себе, заставив встретиться взглядом. Его лицо, освещенное отблесками молний, было искажено не гневом, а напряженной, почти отчаянной серьезностью. Вода стекала с его волос по щекам, словно слезы, которых он никогда не прольет.

— Я не трахал ее, — его голос прорвал шум ливня, низкий и властный.

— Мне та что? — я фальшиво рассмеялась, и смех сорвался в истеричный визг. — Делай что хочешь. Трахай кого угодно. Мне плевать.

— Я не трахал её.

— Ври больше! — я крикнула, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. — Я всё видела! Она сидела на тебе, и ты двигал бёдрами!

— Я был в трусах, — отрезал он, его глаза, разноцветные и горящие, не отрывались от моих. — И у меня не встал на неё.

Мой взгляд, против воли, метнулся вниз, к его паху. Сквозь мокрую ткань боксеров отчётливо вырисовывался твёрдый, уверенный контур.

Член стоял.

— Ври больше... — прошептала я, и голос дрогнул, выдавая потрясение. — Твое же тело подводит тебя, Амадо.

Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между нами. Его свободная рука поднялась и легла на мою щеку, ладонь была ледяной от дождя.

— Это от тебя, — его шёпот был едва слышен. — Он встал, когда ты вошла. Когда ты смотрела на меня. Он всегда встаёт от тебя. Только от тебя.

— И зачем тогда ты её вообще привез сюда? — выпалила я, чувствуя, как новая волна ярости подкатывает к горлу. — Чтобы просто посидеть?

— Хотел, чтобы ты поревновала, — признался он. — И ты отреагировала именно так, как я и предполагал.

— Вот оно как! — я с силой выдернула наконец свою руку и отступила на шаг, чувствуя, как дождь хлещет по спине. — Я тебе не какая-то кукла в твоём цирке, которую можно дёргать за верёвочки, чтобы она плясала под твою дудку! Получается, если бы у тебя встал... — я сделала паузу. — Если бы встал, то ты бы её трахнул, да? Просто потому, что можешь? Потому что она под рукой оказалась?

— У меня бы не встал, — парировал он с той же ледяной уверенностью.

— Но если бы! — настаивала я, вкладывая в вопрос всю свою боль и унижение. — Если бы твой член, такой же предательский, как и ты, решил бы иначе? Ты бы переспал с ней?

— Нет, — произнёс он тихо. — Потому что он не предательский. Он мой и он хочет только тебя. Даже когда я этого не хочу. Особенно когда я этого не хочу.

Я смотрела ему в глаза, в эти бездонные, разноцветные бездны, где бушевала буря, отражающая мою собственную. А потом я с силой отвесила ему пощёчину.

— За то, что заставил меня всё это чувствовать! — мой крик взвился над шумом ливня, полный ярости. — За эти... Эти чёртовы качели! За то, что вкладываешь в мою голову мысли, которые не должны там быть! За то, что заставляешь меня сомневаться в каждой своей эмоции, потому что я не знаю, моя она или ты её туда подбросил! И вообще...

Я замолчала, сжав зубы.

Сара, если ты сейчас не замолчишь, мы наговорим много чего плохого.

Необратимого.

— И что ты?

Он не потер щёку, просто стоял и ждал, как хищник, затаившийся перед решающим прыжком.

— Я...

Сара, молчи!

Плотина прорвалась.

— Я не хочу, блять, делить тебя с кем-то! Хочешь искренности?! Хочешь меня настоящую?! Тогда будь только, блять, для меня, Амадо! Не для этих... Этих случайных лиц! Если я должна отдавать тебе все свои тёмные, все свои светлые, все свои самые настоящие части... Тогда я требую того же! Будь только моим. Как я... — голос сорвался, — Как я, чёрт возьми, уже стала только твоей.

Я стояла, тяжело дыша, под ледяным дождём, чувствуя, как только что разорвала на груди последнюю защитную оболочку и подставила под уязвимое, трепещущее нутро.

— Будь только моим, — прошептала я, и мой голос, сорванный и влажный от дождя, прозвучал как обет и как проклятие одновременно. — Будь тем, чьё безумие принадлежит только мне, Амадо. Весь твой хаос, все твои демоны, вся эта тёмная, неукротимая энергия, что живёт в тебе... Пусть она будет направлена только на меня. Пусть твои пытки, твои ласки будут только моими.

Я сделала шаг к нему, не обращая внимания на воду, заливающую лицо.

— А моё... — голос дрогнул, но я продолжила, — А моё безумие... Моя ярость, мои страхи, всё, что осталось от той Сары... Оно уже твоё. Ты его забрал, вырвал, впитал в себя. Так будь же и ты только моим. Полностью. Как два чёрных солнца в одной пустоте, обречённых светить только друг для друга.

Я замолчала, переводя дух, чувствуя, как от этих слов внутри всё обрывается и замирает.

— Ты просишь у меня моё безумие, когда другие шарахаются от него в страхе. Ты требуешь его в собственность, как будто это не проклятие, а величайший дар.

Он чуть сузил глаза.

— Хорошо. Мы сгорим в этом вместе, Астра. И никто не получит ни искры.

Я смотрела ему в глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, вышивая безумный ритм.

— Тогда тебе придётся отказаться от всего остального. Никакого другого солнца, кроме нашего. Никакого другого света, кроме того, что мы высечем друг из друга в этой тьме. Ты станешь единственной, кто будет держать эту тьму. Единственной, кто будет ею владеть.

Он наклонился так близко, что наши дыхания слились в одно.

— Пока смерть, — прошептал он, и его губы коснулись моих, — Или нечто большее, не разлучит нас.

— Хорошо, — прошептала я, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим, горячее и влажное. — Но пообещай, что больше такой херни, блять, не будет! Что я не застану тебя с кем-то в постели.

Он медленно провёл пальцем по моей нижней губе.

— Но мне так нравится твоя реакция, — его шёпот был сладким ядом. — Ты прям горишь вся. Это прекрасно.

Я нахмурилась, хмурость легла тяжёлой складкой между бровей.

— Это не театр, Амадо. Ты либо со мной, либо нет. Выбери.

Он смотрел мне в глаза, и в его разноцветных зрачках плясали отблески далёких молний.

— Либо я, либо смерть, а потом в гроб, — отчеканила я каждое слово. — В гроб нельзя, Амадо, потому что... У меня больше никого тогда не будет.

Мой голос сорвался на последних словах, обнажая бездну одиночества, которую он сам во мне вырыл.

Я стояла перед ним — бывшая агентка, пленница, ставшая единственным хранителем его тьмы, — и признавалась в своей абсолютной зависимости.

Дождь продолжал хлестать по нам, смывая всё, кроме этой тишины, тяжелее свинца.

— Тогда ты, — его ответ прозвучал тихо.

Он обнял меня, его руки замкнулись на моей спине, прижимая так сильно, что казалось, он пытается стереть любое расстояние между нами.

Я в ответ обвила его за шею, вжимаясь в его мокрую от дождя кожу.

— Мы можем простудиться, — произнёс он. — Если будем стоять так под дождём. Тем более ты босая.

Вместо ответа я просто запрыгнула на него, обвив ногами его талию с той же безраздельной властью, с какой только что потребовала его всего.

Он даже не вздрогнул, лишь инстинктивно подхватил меня под бёдра, крепче прижимая к себе. Он не спросил, зачем и почему.

Он просто развернулся и понёс меня в особняк, оставляя за спиной бушующую стихию, как будто входя в новое, только что созданное нами пространство, где существовали только мы двое и наша общая, выстраданная тьма.

Мы проходили по коридору, уже мимо той самой комнаты. Дверь была приоткрыта, и из неё выходила та самая официантка, поправляя смятое платье.

Увидев нас, она застыла с глупой улыбкой.

— Амадо? — позвала она, и в её голосе звучала наигранная надежда.

Он даже не повернул головы, его шаг не сбился.

— Проваливай, — отчеканил он ледяным, ровным тоном, не оставляющим места для дискуссий. — Тебя отвезут.

Я, всё ещё обвив его шею, встретилась с ней взглядом. И прежде чем она успела что-то сказать, я медленно, с ледяным спокойствием, подняла руку и показала ей средний палец.

Её улыбка сползла с лица, сменившись растерянностью и обидой.

Амадо лишь тихо фыркнул, и его руки под моими бёдрами сжались чуть сильнее, будто в одобрении.

Он нёс меня дальше, вглубь нашего общего пространства, оставляя за спиной весь ненужный нам мир.