Его солнце. Безумная.

Мы вышли из машины около здания, которое было похоже на очень дорогой ангар. В его чертовом районе этот вылизаннный до блеска ангар и его белоснежный особняк выглядели как капля света, брошенная в самое сердце ада.

Контраст и правда сбивал с толку.

Я кстати никогда не спрашивала, почему у него такой мрачный район.

Надо будет спросить, если, конечно, он своим очередным троллингом не выбьет это из головы.

Мы зашли внутрь.

Он повёл меня по длинному коридору, мы прошли мимо общей раздевалки — оттуда доносились мужские голоса и хлопки дверок шкафчиков — и свернули в другую, более узкую и тихую галерею.

Почти у всей мафии одинаковые ангары. Почему-то так заведено. Ангар Амадо до боли похож на наш, который был в Саморано, да и у других семей видели похожие.

Интересно, планировка внутри такая же?

Прямо как дежавю.

Амадо остановился у неприметной двери, толкнул её и ввёл меня внутрь.

Это был не кабинет, а скорее небольшая, но роскошная приватная раздевалка. Кожаный диван, деревянные шкафчики, душевая за матовым стеклом.

— Вот тут раздевайся, ой, точнее, переодевайся, — выдохнул он, делая вид, что ошибся в словах.

Я притворно вздохнула, поставив сумку с формой на лавку.

— Как жаль, что ты ошибся в словах. Я уже думала, перепехнуться быстро.

Его губы дрогнули в сдерживаемой улыбке.

— Я беру свои слова обратно.

— Поздно, — парировала я, расстёгивая замок на платье. — Момент упущен. Настроение уже не то.

Он сделал шаг ко мне, его взгляд скользнул по моей шее, затем опустился ниже.

— У меня член встал.

Я расстегнула последнюю пуговицу и, не глядя на него, скептически цокнула языком.

— Не ври а. От одной только мысли? Сомневаюсь. Ты же не подросток.

— Ага, — протянул он, подходя так близко, что я почувствовала тепло его тела. Его пальцы легли на мои плечи, помогая снять платье. — Именно что не подросток. Поэтому и встал. У подростков от мысли, а у меня от перспективы.

Я стянула платье и отбросила его в сторону, оставаясь в одном белье.

Его дыхание стало чуть тяжелее.

— Какая перспектива? Смотреть, как я отжимаюсь?

— Начинается уже с этого, — он обнял меня за талию, прижимая к себе.

Я почувствовала, что он и правда не солгал.

— С того, как ты стоишь передо мной вот такая. А что будет дальше... — он наклонился и губами коснулся моего плеча, — Это уже бонус.

Я отстранилась, стараясь скрыть предательскую улыбку.

— Всё, хватит. А то ты тут кончишь, не дойдя до тренажёров. Иди, переодевайся или тебе тоже помощь нужна?

Он усмехнулся, коротко и беззвучно, и наконец отпустил меня.

— Обязательно, но позже. Не хочу лишать тебя удовольствия от шоу.

С этими словами он снял футболку, демонстративно напрягая мышцы пресса, и направился к своему шкафчику.

Я покачала головой, достав из сумки спортивные шорты и топик.

Самый настоящий придурок, но о чертовски непредсказуемый.

Я заплела волосы в высокий хвост, надела кроссовки, и мы вышли из раздевалки. Прохладный воздух ангара приятно обдувал кожу.

— У тебя задница прикольная, — раздался очередной комментарий, сопровожденный звонким шлепком по моей заднице.

— Господи, прекрати ты уже! — фыркнула я, отпрыгивая в сторону, но без настоящего раздражения.

— Я не виноват, что хочу тебя трогать, — пожал он плечами, догоняя меня парой шагов. Его лицо выражало наигранную невинность.

— Как раз таки ты в этом виноват, — парировала я, подходя к стеклянной двери, ведущей в основной зал.

— Нет.

Я резко остановилась и повернулась к нему, ткнув пальцем ему в грудь.

— Не кради мои «нет»! Это моё слово! Твое должно быть всегда «да», Амадо.

Его разноцветные глаза сверкнули от азарта. Он обожал такие словесные перепалки.

— Хорошо, — беззастенчиво согласился он. — Тогда «да», я буду трогать твою прикольную задницу когда захочу. Спасибо за разрешение.

Прежде чем я успела что-то ответить, он толкнул дверь, и мы вышли в зал. Пространство было огромным: по центру — ринг, по бокам — ряды блестящих тренажеров, в дальнем углу — зона с грушами и манекенами.

Несколько его людей, занимавшихся со штангой, тут же замолкли и вытянулись по стойке «смирно», кивнув ему в почтительном приветствии.

Амадо коротко кивнул в ответ, и атмосфера мгновенно вернулась в нормальное русло — зазвенели блины, заскрипели тренажеры.

Мы направились к ряду беговых дорожек. Амадо выбрал ту, что рядом со мной, и с привычной грацией вскочил на полотно.

— Ну что, Астра, — сказал он, заводя свой темп. — Посмотрим, кто кого. Проиграешь — выполняешь любое моё желание.

Я уже настроила свой тренажер и бросила ему вызовный взгляд.

— А если ты проиграешь?

Он ухмыльнулся.

— Тогда я выполню любое твоё. Но мы оба знаем, что этого не случится.

— Зазнайка, — прошипела я, увеличивая скорость.

Он лишь рассмеялся, и наши беговые дорожки загудели в унисон, запуская новое соревнование в нашей бесконечной войне.

Конечно же, я победила его.

Не потому что я сильнее — чёрта с два! — а потому что он, видимо, решил, что с него хватит, и просто остановился, тяжело дыша и опершись на поручни, а я всё ещё бежала, чувствуя, как адреналин приятно жжёт в мышцах.

— Ну что, сдаёшься? — выдохнула я, не сбавляя темпа и с насмешкой глядя на него.

В ответ он лишь коварно ухмыльнулся, и его рука потянулась к панели моего тренажёра.

Полотно подо мной резко дернулось и с рокотом набрало скорость, заставляя мои ноги заработать в два раза быстрее.

— Амадо! Хватит! — взвизгнула я, едва сохраняя равновесие.

— Беги, беги, чемпионка, — прокомментировал он с притворным одобрением, скрестив руки на груди и наблюдая за моим вынужденным спринтом.

— Прекрати, я серьёзно! — уже почти закричала я, чувствуя, как мышцы ног начинают гореть.

— Беги, беги!

Вот и всё.

С меня хватит.

Я одним резким движением спрыгнула с разогнавшейся дорожки, едва не споткнувшись, и с разбегу набросилась на него.

— Эй, эй, эй! — засмеялся он, ловко уворачиваясь от моих не слишком серьёзных ударов. — Мы не на ринге! Астра, стой, нельзя же бить меня! Я могу обидеться и рассыпаться как хрустальное стекло. Осколки потом по всему ангару собирать будешь.

Я остановилась, подняла брови с наигранным, преувеличенным удивлением и даже приложила руку к сердцу, изображая глубокое сожаление.

— Правда что ли? Неужели такая хрупкая душа в таком крепком теле? — Я скептически окинула его взглядом с ног до головы.

Он кивнул, делая трагическое лицо.

— Абсолютная правда. Одно неосторожное слово — и я в слезах.

Я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза, а потом медленно и чётко произнесла:

— Пошёл к чёрту.

Его маска «хрустальной вазы» мгновенно сменилась знакомой акульей ухмылкой.

— Пойдём на ринг тогда, — заявила я, разворачиваясь и направляясь к центру зала. — Раз ты такой хрупкий, я обещаю бить аккуратно. В основном по самолюбию.

Мы поднялись на ринг. Канаты мягко подались под нашим весом.

Я потянулась, разминая плечи, и посмотрела на него с безобидной улыбкой.

— Кстати, о нашем пари. Мое желание, — объявила я, делая вид, что внимательно изучаю свои бинты. — Больше никакого минета.

Эффект был мгновенным, как выстрел.

Амадо застыл на месте, будто в него воткнули нож. Его расслабленная поза исчезла, плечи напряглись, а на лицо медленно наползла тень настоящего, ничем не прикрытого ужаса.

— Ты блефуешь, — выдавил он наконец.

Я медленно покачала головой, наслаждаясь зрелищем.

— Нет, — ответила я мягко, но не оставляя места для сомнений. — Я совершенно серьезна. Ты сам сказал, что мое желание — закон. Вот мой закон.

Он сделал шаг ко мне, и его пальцы сомкнулись на канате.

— Астра... — мое имя прозвучало у него как хриплая мольба, полная отчаяния. — Это же... Это же нечестно. Это как отобрать у собаки его любимую игрушку. Она же с ума сойдет.

— Посмотрим, — парировала я, подходя ближе и глядя ему прямо в глаза. Внутри все ликовало от этой крошечной, но такой сладкой власти над ним. — Может, научишься ценить другие мои таланты. Или, может быть, даже будешь вести себя прилично, чтобы его заслужить.

Он провел рукой по лицу, и по нему пробежала судорога. Он выглядел так, будто ему только что сообщили о конце света.

— Ладно, — сдался он с театральным вздохом, отступая в угол ринга. — Тогда давай драться. Мне теперь терять нечего. Может, хоть в честном бою получу по лицу и забуду про свое горе.

Я рассмеялась, принимая боевую стойку.

— О, это я с удовольствием. Готовься, «хрустальный». Сейчас твое самолюбие будет не единственным, что пострадает.

Мы сцепились в центре ринга в яростном танце, где больше было борьбы, чем ударов.

Он пытался зайти на бросок, его руки, сильные и цепкие, обхватили мою талию, пытаясь вывести из равновесия. Но я упиралась, вцепившись пальцами в его майку, чувствуя, как напрягается каждая мышца.

— Если я тебя повалю, — прошептал он прямо у моего уха, его дыхание было горячим и сбитым, — Твоё желание отменяется. И вообще... — он сделал рывок, я едва устояла, — Ты сделала мне минет всего один раз! Один! И то причем такой охуенный, что я до сих пор под впечатлением. И сразу хочешь его забрать?! — Он почти рыдал, но в его голосе сквозила знакомая насмешка. — Ты убьешь меня так.

Я изловчилась, резко перенеся вес, и почти вывернулась из его захвата, отскакивая к канатам.

— М-м-м, — протянула я, притворно задумавшись, глядя на его искренне-несчастное лицо. — Жалко тебя, конечно. Прямо сердце обливается кровью.

Он замер, поймав мой тон.

— Ладно, — сдалась я с театральным вздохом, разминая плечо. — Давай ещё раз сыграем. На тех же условиях. Только на этот раз... — я сузила глаза, — Ставки повышаем.

Он мгновенно ожил, словно ему влили адреналин прямо в сердце.

— Я слушаю.

— Если ты победишь, — начала я, медленно приближаясь к нему, — Мой... «запрет» снимается. Более того, я сама напомню тебе о нём вечером.

Его взгляд вспыхнул таким огнём, что, казалось, от него можно загореться.

— А если ты...?

— Если я, — перебила я его, останавливаясь в сантиметре от него и поднимая палец, — То ты на неделю забываешь не только про минет, но и вообще прикасаешься ко мне только для того, чтобы передать соль.

Его мозг явно взвешивал все риски и потенциальные выгоды. Азарт в его глазах боролся с осторожностью.

— Идет, — выдохнул он наконец, и его губы растянулись в широкой, дикой ухмылке. — Приготовься, Астра. Я сейчас буду бороться так, как никогда в жизни не боролся даже за свой чёрный рынок.

— Угрожать — это неспортивно, — парировала я, принимая боевую стойку, но на губах у меня тоже играла улыбка.

Я проклинаю себя за свой рот. За свой язык. За эту дурацкую самоуверенность. Больше никогда не буду играть в пари. Никогда.

Слово «никогда» теперь мой новый девиз.

Амадо повалил меня на спину за три секунды. Не то чтобы он стал вдруг сильнее — просто я на секунду отвлеклась на его ухмылку, а он воспользовался этим, сделал молниеносный подсев, и вот я уже лежу на холщовом полу ринга, в груди колотится сердце, а в ушах звенит от глухого удара.

И тут началось цирковое представление.

Он аж стал прыгать от счастья как ребенок вокруг меня, когда я лежала, пытаясь отдышаться.

— Да! Да! — он взмыл в воздух с победным криком, подняв сжатые кулаки. — Видели?! Видели все это?! А?! — Это он кричал, кажется, своим людям в зале, которые старательно делали вид, что не смотрят.

Он присел на корточки рядом с моим лицом, его глаза сияли чистейшим, нефильтрованным торжеством.

— Три секунды, Астра! Три! Я уложил тебя быстрее, чем ты успела сказать «нет»! Это рекорд!

Я просто застонала и закрыла глаза, желая, чтобы пол разверзся и поглотил меня.

— Не молчи! — он тыкнул меня пальцем в щеку. — Признай моё великолепие! Признай, что я — бог этого ринга и твоего будущего минета!

— Отстань, — прошипела я, пытаясь отползти.

— О, нет-нет-нет, — он легко перекрыл мне путь, нависнув надо мной. Его улыбка была ослепительной и совершенно невыносимой. — Мы же договорились. Ты сама напомнишь вечером. Я уже жду. Я, можно сказать, уже в предвкушении. Оно у меня тут, — он ткнул себя в грудь, — Растет с каждой секундой.

Он вскочил на ноги, полный неукротимой энергии, и протянул мне руку, чтобы помочь подняться. В его глазах читалось столько мальчишеского задора, что злиться на него было практически невозможно.

Только вот чертовски хотелось.

Я с неохотой приняла его помощь. Он потянул меня так резво, что я чуть не влетела в него.

— Ладно, — выдохнула я, отряхиваясь. — Ты победил. Поздравляю.

— О, это я еще только начинаю праздновать, — прошептал он, обнимая меня за плечи и ведя к выходу с ринга. Его голос стал низким и обещающим. — Главный приз ждёт меня вечером.

Мы зашли в раздевалку, и я, не церемонясь, скинула с себя промокшую спортивную форму, оставив её на лавке.

Прохладный воздух приятно обжег разгоряченную кожу.

Я зашла в душевую кабинку и включила воду, вздрогнув от первых прохладных струй, которые быстро сменились горячими.

Сквозь шум воды я почувствовала на себе взгляд. Повернув голову, я увидела Амадо. Он сидел на той же лавке, откинувшись назад и скрестив руки, и с самым довольным видом наблюдал, как я смываю с себя пот и усталость.

Его разноцветные глаза лениво скользили по моей фигуре, и на его лице застыла самоуверенная ухмылка победителя.

— Понравилось шоу? — крикнула я ему через шум воды, пытаясь сохранить невозмутимость.

— Лучше, чем любой боксёрский поединок, — беззастенчиво ответил он.

Затем он резко поднялся и направился ко мне.

Моё сердце ёкнуло.

— Амадо, ты не влезешь! — предупредила я, отступая подальше под струи. — Эта кабинка для одного! Подожди своей очереди.

Он остановился у самого края, его рука легла на стеклянную дверь. Он посмотрел на меня, потом на душ, и в его глазах мелькнула знакомая борьба между желанием и моим прямым запретом.

Слово «нет» всё ещё имело над ним какую-то власть, даже после его победы.

— Ладно, — с театральным вздохом уступил он, отпуская дверь. — Угнетаешь меня. Не даёшь разделить радость от совместной тренировки.

Я быстро, почти по-солдатски, домылась, выключила воду и, завернувшись в полотенце, выскользнула из кабинки, пока он не передумал.

— Вся твоя, чемпион, — бросила я ему, направляясь к своему шкафчику.

Пока я вытиралась и натягивала чистое белье, джинсы и футболку, он зашёл в душ. Сквозь матовое стекло я видела его размытый силуэт и слышала его довольное насвистывание.

Он явно праздновал победу заранее, предвкушая вечер.

Я покачала головой, пытаясь скрыть улыбку.

Этот человек был невозможен. Абсолютно невозможен. И, чёрт возьми, самым раздражающим было то, что его невозможно было не любить за эту его непредсказуемую, безумную натуру.

Стоп. О чём я сейчас подумала?

«Любить»?

Нет. Стой, Сара.

Я резко потянула шнурки на кроссовках, почти порвав их.

Зависимость — это не любовь. Это химия. Это ломка. Это то, что он в тебя вколотил силой, болью и этими проклятыми моментами ложной близости.

Из душа доносилось его насвистывание. Какой-то дурацкий, веселый мотив. Он был счастлив. А у меня внутри всё сжималось в холодный, тугой комок.

Он сломал тебя. Он твой тюремщик. Он держит тебя здесь, как птицу в клетке, пусть и позолоченной.

Ты забыла про клетку? Про прутья на окне?

Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти тот ужас, то унижение. Но вместо этого перед глазами встало его лицо — не злое, не насмешливое, а то, мальчишеское, с глазами, сияющими от азарта на ринге. Его смех. Его рука, нежно перебирающая мои волосы...

Это всё — часть его казино, Сара! — кричал внутренний голос. — Часть его больной, изощрённой игры! Он сначала разрушает, а потом подбирает осколки и показывает тебе твоё же отражение, говоря: «Смотри, как красиво».

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как дрожь проходит по рукам. Привязанность жертвы к палачу.

Самый банальный сценарий, описанный в каждом учебнике по психологии.

Вода в душе выключилась. Стеклянная дверь открылась, выпуская клуб пара.

Амадо вышел, наспех обмотав полотенце вокруг бёдер. Вода стекала с его тёмных волос по рельефному торсу.

— Чего задумалась? — спросил он, подходя к своему шкафчику.

— Ничего, — буркнула я, отворачиваясь и делая вид, что увлеченно собираю свою спортивную сумку. — Просто устала.

Он не стал давить. Просто начал одеваться. Эта его способность — чувствовать, когда нужно отступить, — была почти такой же опасной, как и его натиск.

«Любовь»...

Нет.

Это слабость. А слабость в нашем мире ведёт к гибели.

Я должна помнить, кто я и кто он.

Даже если эта мысль кажется сейчас такой одинокой и холодной в шумной, пропахшей его парфюмом раздевалке.

Мы вышли из раздевалки.

Он взял меня за руку — привычным жестом, без всякого вопроса — и повёл по коридору.

Я молча смотрела на его руку, на то, как его пальцы сомкнулись вокруг моих. Тепло, шероховатость кожи, уверенная сила.

«Любовь».

Нет.

Я резко отвела взгляд, уставившись в стену.

Неврологическая связь. Дофамин.

Мы вышли из ангара, и прохладный вечерний воздух ударил в лицо, словно пытаясь привести меня в чувство.

Мы сели в машину. Он завёл двигатель, и «Роллс-Ройс» бесшумно тронулся, увозя нас в сторону особняка.

Я смотрела в окно на проплывающие мимо мрачные, обшарпанные улицы. Огни неоновых вывесок, сомнительных баров и запертые наглухо ставнями окна.

Контраст с его идеальным миром был настолько разительным, что в голове снова всплыл тот самый вопрос.

— Амадо, а почему твой район такой мрачный? — спросила я, ломая тягостное молчание.

Он на секунду отвлёкся от дороги, бросив на меня быстрый взгляд.

— Просто самый опасный район Барселоны. Вот и все, — пожал он плечами, как будто это было так же очевидно, как то, что небо синее. — Тут чёрный рынок самый жёсткий. Саморано тоже торговали тут, но я им дал запрет после того как они напали на нас. Тебя ещё не было тогда тут. Это было в прошлом году.

— Я знаю эту ситуацию, — тихо сказала я.

— А чего спрашиваешь? — его голос вернул меня в настоящие.

Я снова посмотрела в окно, на тёмные, почти готические очертания зданий.

— Просто твой особняк и этот ангар... Они как капля солнца в тьму. Не хотел бы его как-то восстановить? Облагородить?

Он коротко фыркнул, но в его смехе не было веселья.

— Говорю же — опасный район. Он другим не станет. Тут всё быстро разрушат. Сожгут, разграбят, испишут граффити. За неделю от любых вложений мокрого места не останется.

— Разве тебя не слушают тут люди? — настаивала я. — Ты ведь босс.

Он повернул руль, и мы свернули на улицу, ведущую к его сияющим, как зубная эмаль, воротам.

— Слушают, — согласился он, его голос приобрёл странную, отстранённую интонацию. — Но слушают из страха. А не из уважения к красоте. Смысл мне делать этот район лучше внешне, если внутри он не изменится? Если люди в нём останутся теми же — голодными, злыми и готовыми перегрызть глотку за кусок получше? Это как надеть дорогое платье на труп. Бессмысленно.

Мы подъехали к особняку. Он заглушил двигатель, и в салоне воцарилась тишина, густая и тяжёлая после его слов.

Я смотрела на него, на его профиль, освещённый мягкой подсветкой салона. В его словах не было цинизма. Была усталая, беспощадная правда.

Он не видел смысла в косметическом ремонте, потому что понимал — гниль нужно выжигать, а не закрашивать. И в этом была его собственная, искажённая логика.

Логика человека, который слишком хорошо знал тьму, чтобы верить в то, что её можно просто осветить.

Он открыл дверь и вышел, а я осталась сидеть на мгновение, глядя на его спину. И в этот момент я поняла, что его особняк — не капля солнца в тьме.

Это была крепость.

Единственное место, где он позволял существовать свету, потому что за её стенами царил хаос, который он понимал, принимал и которым управлял так, как умел.

И, возможно, эта крепость была нужна ему не меньше, чем его пленнице.