15. Прогресс.
Чем больше звезд — тем быстрее главы.
Сегодня я проснулась в комнате Амадо. Резко приподнявшись на локтях, я завыла от разрывающей боли в животе — нет, не в животе, а в том месте, где сейчас был свежий шов, который скоро превратится в очередной шрам и всё.
Плюхнувшись обратно на подушки, я смахнула со лба холодный пот.
В этот момент в комнату вошёл Амадо.
— Наконец-то проснулась.
— Я не помню, как засыпала, — прохрипела я, глотая воздух.
— Ты отключилась, — он сел на край кровати, его вес заставил матрас прогнуться. — Болит сильно? — Его пальцы легонько, почти невесомо, коснулись повязки на моём боку.
— Да.
— Я могу вколоть тебе обезболивающее.
— Пожалуйста.
Он достал из прикроватной тумбочки шприц и маленькую стеклянную ампулу. Ловко вскрыл её, набрал прозрачную жидкость и, аккуратно протерев кожу у шва, ввёл иглу.
Лёгкое жжение, затем прохлада, медленно расползающаяся под кожей и притупляющая остроту боли.
Он вдруг тихо посмеялся, убирая шприц.
— Чего ты смеёшься?
— Ты сказала «да» вместо «нет», — пояснил он, и в его разноцветных глазах вспыхнули знакомые искорки. — Это же прогресс, Астра. Пусть и в таком мелком, но с чего-то надо начинать.
— Придурок, — цокнула я языком, чувствуя, как сухость во рту становится невыносимой. — Пить хочу. Принеси мне воды.
— Ты уже и командуешь мной, как слугой. Мне нравится, продолжай.
Какой придурок. Просто ненавижу его всей своей душой. Просто терпеть его блять не могу уже.
Через пару минут он вернулся с хрустальным графином и стаканом.
Молча налил воды, аккуратно приподнял мою голову и помог сделать несколько глотков.
Поставил всё на тумбочку, затем спокойно разделся и лёг рядом на кровать.
— Ты чего? Никакого секса, — тут же заявила я, сжимаясь в комок.
— Астра, — он устало выдохнул. — Я просто хочу полежать с тобой.
Он осторожно, обходя рану, положил свою руку мне на бок и пристроил голову мне на грудь. Дыхание его было ровным и тёплым.
— А я не хочу, — пробормотала я, хотя тело, преданное обезболивающим, начинало расслабляться от этого неожиданного, лишённого насилия контакта.
— У меня член встал... — прошептал он уткнувшись лицом в мою кожу, и в его голосе слышалась не требовательность, а скорее досадливая осведомленность, будто это было досадной помехой его желанию просто быть рядом.
— Пиздец, — выдохнула я, закатив глаза.
Он приподнял голову с моей груди и посмотрел на меня. И в этот момент он выглядел иначе.
Не мафиозным боссом, не опасным психопатом.
Его черты, обычно напряжённые и насмешливые, сейчас были расслаблены. Глаза, лишённые привычной насмешки, казались какими-то доверчивыми.
А всё лицо стало вдруг мальчишеским, почти беззащитным.
— Секса не будет, — твёрдо повторила я, хотя этот его новый образ смущал.
— Та я и не предлагаю, — буркнул он, снова опуская голову мне на грудь. — Просто оповестил.
— Можешь не оповещать. Мне это неинтересно.
Он лишь тихо хмыкнул в ответ, и его дыхание снова стало ровным.
— Я только чуть-чуть потрусь об тебя, — прошептал он, и я почувствовала, как его пальцы скользнут под резинку его боксеров, освобождая твёрдый, горячий член.
— Амадо...
— Я всего лишь потрусь, Астра, — прохрипел он, и его голос был полон той же странной, уязвимой настойчивости, что и минуту назад. — Только немного.
Сучара. Он пользуется моим недомоганием.
Он приподнял край моей футболки, обнажив нижнее бельё, а затем ловко просунул свой член под резинку моих трусов.
Кожа к коже.
Горячее, влажное напряжение прикосновения заставило меня вздрогнуть. Он начал двигать бёдрами, медленно, почти робко, совершая мелкие, поступательные движения. Его дыхание становилось всё более прерывистым прямо у моего уха.
Ему и правда было достаточно просто этого. Просто быть рядом. Просто тереться.
— Ты вкусно пахнешь, — его шёпот прозвучал приглушённо, пока он погружал лицо в мои волосы, вдыхая их запах.
Его бёдра продолжали своё неспешное, настойчивое движение, создавая трение между его горячей кожей и тонкой тканью моих трусов.
Внезапно его тело напряглось, и из груди вырвался сдавленный, хриплый стон:
— Блять...
Этот звук, полный неконтролируемого наслаждения и какой-то почти болезненной отдачи, отозвался эхом в тишине комнаты.
Он замер на мгновение, его дыхание стало учащённым и горячим на моей коже, а затем он снова начал двигаться, уже с большей настойчивостью, словно этот вырвавшийся стон снял последние преграды.
Он взял мою руку и прижал её поверх своего члена, придавив сверху своей ладонью, создавая себе необходимое давление и тесноту. Его пальцы сцепились с моими, заставляя меня чувствовать каждый пульсирующий нерв под кожей.
— Поцелуй, — вырвался у него прерывистый шёпот, полный отчаянной просьбы.
Я посмотрела на его лицо — разомлелое, с полуприкрытыми глазами и влажными от пота висками. Мои губы сами приоткрылись в немом ответе.
Он накрыл их своими в жадном, влажном поцелуе, в котором не было привычной агрессии, лишь глубокая, ненасытная нужда.
И тогда стоны стали вырываться из его горла — тихие, сдавленные, неконтролируемые. Он уже не пытался их сдерживать.
Его тело трепетало в моих руках, каждое движение бедер становилось всё более отчаянным.
В эти мгновения он был лишён всех своих масок — босса, манипулятора, хищника. Передо мной был просто человек, полностью отдавшийся волне чувств, уязвимый и настоящий.
И в этой его наготе, в этой странной капитуляции, было то самое, что заставляло моё собственное сердце биться чаще, против воли откликаясь на его искренность.
— Хочешь, я...
— Хочу, — быстро выдохнул он, не дожидаясь окончания фразы. — Пиздец как хочу... С тобой всё хочу...
Его признание, грубое и прямое, повисло в воздухе.
Я убрала его член из-под резинки трусов, и мои пальцы сомкнулись вокруг него. Кожа была обжигающе горячей, пульсирующей.
Я начала двигать рукой, задавая ритм.
Он резко закусил свою нижнюю губу, пытаясь заглушить стон, но он всё равно вырвался — короткий, хриплый, непроизвольный.
Его бёдра дёрнулись навстречу моему прикосновению, полностью отдаваясь ощущениям. Его глаза, полные темноты и одержимости, не отрывались от моего лица, словно он пил каждую мою эмоцию, каждый отклик, который я не могла скрыть.
В его взгляде была не просто страсть, а нечто большее — жадное, ненасытное поглощение этого момента, этой близости, которую он так яростно от меня требовал и так отчаянно в ней нуждался.
Он перевел взгляд с моего лица на мою руку, сжимающую его член. Его губы, приоткрытые в беззвучном стоне, медленно облизнулись. Затем он начал чуть двигать бёдрами, сначала неуверенно, а потом всё увереннее, попадая в ритм, заданный моей рукой.
Он резко откинулся на подушки, его тело выгнулось в немом напряжении. Глаза, полные темноты и одержимости, на мгновение встретились с моими, прежде чем он с рычанием натянул подушку на лицо, пытаясь заглушить собственные звуки. Его пальцы впились в простыни, суставы побелели.
Под моей ладонью я почувствовала его пульсацию, учащённую и неровную, а затем — горячую влажность, залившую мои пальцы и его живот.
Его тело содрогнулось в последней, продолжительной судороге и обмякло, тяжёлое и потное.
Он лежал, накрыв лицо подушкой, его дыхание вырывалось глухими, прерывистыми рывками.
— Кто же знал, что у тебя руки не только для оружия, — выдохнул он, убирая подушку с лица. Его черты были размягчены удовлетворением, а голос хриплым. — Ты хочешь есть?
— Вообще да, я бы поела... — ответила я, всё ещё чувствуя липкую влажность на руке.
— Значит, скоро принесут, — он снова выдохнул, провёл руками по лицу, словно пытаясь стереть с себя остатки пережитого напряжения.
Затем достал из прикроватной тумбочки пачку влажных салфеток.
Сначала он тщательно вытер себе живот и другие места, куда попала сперма. Движения были практичными, без тени смущения. Потом взял чистую салфетку и аккуратно, почти заботливо, вытер мне руку, пальчик за пальчиком, смывая следы его семени.
Затем он резко поднялся, натянул трусы и, не говоря ни слова, вышел из комнаты.
Я осталась лежать, глядя на потолок, с чистой, но всё ещё пахнущей им рукой, пытаясь осмыслить эту странную смесь грубости, практичности и тех проблесков чего-то, что могло бы сойти за заботу, если бы исходило от кого-то другого.
Амадо вернулся через минут тридцать, и за ним шли двое охранников, нагруженные подносами с едой и чёрным плоским телевизором.
Зачем, блять, телевизор?
— Ставьте на столик, — скомандовал он, указывая на низкий столик у окна. — Телевизор — напротив кровати, на комод.
Охранники молча выполнили приказ и так же бесшумно удалились. Амадо залез ко мне в кровать, устроившись поудобнее, как будто так и надо.
— И что это? — я обвела взглядом весь этот пир во время чумы.
— Тебе лучше не вставать, — заявил он, накладывая себе на тарелку кусок мяса. — Шов может разойтись. Потому ты будешь сидеть тут как королева, тебе будут носить еду в постель, а ещё смотреть телевизор.
— И за что это? — скептически выгнула бровь.
— За то, что подрочила мне, — громко и без тени смущения объявил он.
Я вспыхнула, ощутив, как жар заливает щёки.
Охранники же только что вышли! Они наверняка слышали!
— Амадо! — я нахмурилась, сжимая кулаки в бессильной ярости.
Он лишь широко улыбнулся в ответ, его разноцветные глаза сияли откровенным удовольствием.
Он снова поставил меня в неловкое положение, превратив интимный момент в публичный комплимент, и, кажется, получал от этого искреннее наслаждение.
— А ты каким боком тут? — спросила я, глядя, как он уверенно устраивается в постели.
— Во-первых, это моя кровать, — заявил он, уже накладывая мне еду на тарелку с общего подноса. — Во-вторых, я хочу полежать с тобой. Мне что, нельзя?
— Нет, — буркнула я, отворачиваясь к стене.
Он коротко рассмеялся, и ложка в его руке звякнула о тарелку.
— Ты только что сама предложила мне, чтобы подрочить, — его голос прозвучал насмешливо и в то же время довольно. — А сейчас такая неприступная. Несостыковочка, Астра. Или тебе только в моменте нравится быть главной, а когда дело доходит до простого лежания рядом — сразу «нет»?
— Отвали, — сказала я, вырывая у него тарелку из рук, и принялась есть, стараясь не смотреть в его сторону.
— Приятного аппетита, — прозвучало с преувеличенной вежливостью.
— Спасибо! — бросила я через плечо, вкладывая в слово всю возможную язвительность.
Он включил телевизор. Какой-то фильм — «Мачо и ботан». Затем откинулся на подушки и тоже начал есть.
Я украдкой посмотрела на него.
Господи, да он же сейчас выглядит как самый обычный парень. Расслабленный, с набитым ртом, он смеётся над какой-то сценой. Он просто живёт он чертовски красивый.
Так, стоп. Стоять, Сара.
Выброси эти дурацкие мысли из головы.
Но он и правда был красивым в этот момент. Без маски босса мафии, без леденящего безумия в глазах. Просто мужчина, который лежит в кровати, смотрит комедию и смеётся.
Эта обыденность была опаснее, потому что она заставляла забыть, кто он и что он со мной сделал.
Она рисовала иллюзию, в которой так легко было утонуть.
Может, это и не иллюзия?
Ведь он, по сути, признался, что я заставила его понять, что он живой. Что теперь он не одинок, как раньше. Он привык к одиночеству, и оно пожирало его изнутри, а сейчас я с ним. И он просто разрывается от этой новой реальности, не зная, как с ней справиться — через ярость, через одержимость или вот эти редкие моменты поддельной нормальности.
— Ты смотришь? — он чуть тронул меня за ногу, выводя из раздумий. — Я фильм как бы нам включил, а не только себе. Или ты одна из тех, кто засыпает сразу? Ещё утро. Какой сон?
— Да, смотрю. Просто засмотрелась, — сказала я, доедая последний кусок. — Спасибо ещё раз за еду.
— Да пожалуйста, — он пожал плечами, как будто раздавать завтраки в постель было его привычным делом. — Блин, надо шторы задвинуть. Меня это солнце сейчас бесит.
Он поставил тарелку на тумбочку, подошёл к окну и одним резким движением задвинул плотные портьеры. Комната погрузилась в приятный полумрак, освещённая лишь мерцающим экраном телевизора. Он вернулся в кровать, устроился поудобнее и продолжил есть, уставившись на фильм.
В этой простой последовательности действий было что-то настолько обыденное. В нём не было ни капли того театрального безумия или демонстративной жестокости. Просто человек, которому мешает солнце в глаза во время просмотра фильма.
Он убрал свою тарелку, когда всё доел, затем перевёл взгляд на меня.
— Что? — я чуть нахмурилась, чувствуя на себе его пристальное внимание.
Вместо ответа он мягко, но настойчиво пододвинул меня к себе, обходя рану. Затем одной рукой аккуратно притянул мою голову к своей груди. Его пальцы медленно погрузились в мои волосы, начав расчёсывать их нежными, ритмичными движениями.
Я замерла.
Всё во мне кричало о том, что это неправильно.
Он меня поражал.
Своей непредсказуемостью, своими резкими переходами от жестокости к этому... К этому подобию заботы, которое разбивало все мои защитные барьеры в щепки.
Он начал гладить и почесывать мне волосы, в точности повторяя те движения, что я делала ему.
Это было настолько неожиданно и осознанно, что я невольно прикрыла глаза, поддаваясь гипнотическому ритму.
— Не спи, Астра. Мы смотрим фильм, — его голос прозвучал как-то по-детски, с лёгкой обидой и упрёком, словно я нарушала важное совместное дело.
Я открыла глаза и подняла взгляд. Его лицо было обращено к экрану, но в уголках губ играла улыбка. В этом простом, почти бытовом моменте — совместный просмотр фильма, его рука в моих волосах, этот капризный тон — было то, что разрушало все остатки моей защиты.
— Не сплю, — наконец прошептала я.
Его пальцы продолжали перебирать пряди, и это ощущение было настолько приятным, таким расслабляющим, что веки снова стали тяжелеть.
Мне всегда нравилось, когда кто-то играл с моими волосами — это было одним из тех редких простых удовольствий, что остались с детства.
— Если ты не перестанешь так чесать мне голову, — прошептала я ещё тише, почти в полусне, — Я тогда точно усну.
Вместо ответа его рука медленно скользнула с моих волос на спину. Теперь он начал поглаживать её широкими, медленными кругами, ладонь тёплой тяжестью лежала между лопатками.