Его солнце. Безумная.

Утро началось с ледяного шока. Резкий холод обрушился на меня, заставляя сердце выпрыгнуть из груди.

Я заснула в кровати Амадо, и теперь реальность ворвалась в форме ледяной воды, стекающей с моих волос на простыни.

Я инстинктивно подскочила, но острая боль в бедре пронзила тело, ноги подкосились, и я с глухим стуком рухнула на пол.

Воздух взорвался хохотом.

Сквозь мокрые пряди волос я увидела Амадо, который, смеясь до слёз, повалился на кровать. В его руке болталось пустое ведро.

— Ты бы видела своё лицо! — он выдохнул, отшвырнув ведро в сторону.

Его разноцветные глаза сияли чистой, беззаботной радостью, словно передо мной был не опасный мафиози, а озорной мальчишка.

Я отползла от лужи, вытирая воду с лица. Ярость закипала во мне, горячая и горькая.

— Придурок! — прошипела я, сжимая мокрые простыни в кулаках.

Вся нежность и уязвимость прошлой ночи испарились, оставив после себя лишь леденящую реальность — я всё ещё была его пленницей, игрушкой в его непредсказуемых руках.

Я вскочила, забыв о боли, и с рыком набросилась на него, вся мокрая и злая.

Он лежал в одних трусах, и я ожидала отпора, удара, насмешки — чего угодно, но только не того, что произошло.

Вместо сопротивления его руки обвили меня, прижимая мокрое тело к себе.

Я застыла в ошеломлении, не понимая, что происходит.

— Ты...

Он перевернул нас на бок, и в следующее мгновение я оказалась в настоящих объятиях — его ноги обвили мои, руки крепко держали за спину, прижимая так близко, что я чувствовала каждый изгиб его тела.

— Тихо, — прошептал он мне в волосы, и его голос прозвучал приглушенно, почти устало. — Просто полежи.

Я дышала ему в грудь, пытаясь вырваться из его цепких объятий, но он лишь крепче прижимал меня, разыгрывая целый спектакль.

— Нет, я не буду вас трахать, — с наигранным отчаянием выдохнул он, будто отбиваясь от назойливой поклонницы. — Отстаньте от меня, Агата.

— Что?!

— Агата, — он фальшиво всхлипнул, и я почувствовала, как его грудь вздрагивает от сдерживаемого смеха. — Вы что, забыли? Вы разве не Агата?! Вы же мне на мероприятии назвали своё имя, Агата... Вы меня обманули...

Он издал притворно-горький вздох, но его пальцы, всё так же цепко державшие меня, выдавали игру. Это была насмешка — жёсткая, изощрённая, вскрывающая самую суть нашего знакомства.

Он намеренно возвращал нас к тому моменту, когда я была в его глазах всего лишь лживой девушкой в розовом платье, а не той, чьё мокрое тело сейчас прижималось к нему в его же постели.

— Вы разбили мне сердце, Агата, — продолжил он свой спектакль, прижимая ладонь к груди с драматическим видом. — Я верил вам! А вы... Вы использовали мои чувства.

Я перестала вырываться и просто уставилась на него, чувствуя, как смесь ярости и невольного раздражения поднимается во мне.

— Ты совсем ебнутый, — выдохнула я, не в силах скрыть лёгкую усмешку в голосе.

Всё это было настолько абсурдно.

Он перестал изображать страдания, и его губы растянулись безумной, знакомой улыбке. Его разноцветные глаза сверкнули, поймав мою реакцию.

— Да, — просто согласился он. — Но это ведь и делает всё интереснее, не так ли?

— Это... Нет.

— Опять ты со своим «нет», — он с преувеличенной обидой откинулся на кровать, раскинув руки. — Когда уже «да» будет... С этого рта, — он приподнялся, делая вид, что хочет засунуть палец мне в рот, но остановившись в сантиметре от моих губ. — Я, кстати, руки не мыл, когда задницу вытер.

— Ты неадекват! — завизжала я, отскакивая от него и с силой вытирая губы тыльной стороной ладони, хотя он даже не прикоснулся ко мне.

Он грохнулся обратно на подушки, беззвучно хохоча, его плечи тряслись.

В его глазах стояли слёзы от смеха — того самого, безумного и заразительного, против которого было так сложно устоять.

— Ненавижу тебя!

— Знаю, — успокоившись, он потянулся и лениво провёл пальцем по моей щеке. — Но это ненадолго.

Я застыла от его слов, не в силах оторвать взгляд от этих разноцветных глаз, в которых плясали чертики.

Он резко чмокнул меня в губы, коротко и звонко.

— Сегодня, кстати, прием, — выдохнул он, отстраняясь. — Ты идешь со мной. Платья я уже заказал, скоро приедут. Выберешь себе.

— У кого? — насторожилась я.

— Кристиан Альварес. Может, знаешь.

— Знаю. Про вас всех в Саморано говорили, — я невольно скривила губы. — Ну, я имею в виду, что знаю имя на слух.

Его глаза сузились с внезапным интересом. Он придвинулся ближе, упершись локтем в подушку рядом с моей головой.

— А что про меня говорили? — в его голосе прозвучала опасная игривость.

Я посмотрела ему прямо в глаза, не моргнув.

— То, что ты конченный ублюдок, псих, извращенец и просто невыносимый парень. Что тебя невозможно терпеть. Ты бесишь всех просто своим существованием. Что от одного твоего присутствия в комнате воздух портится. Что ты ходячая катастрофа в дорогом костюме. Что с тобой лучше дела иметь через десять посредников, и то с отвращением. Что твои шутки годятся разве что для пыток. И что любая женщина, оказавшаяся рядом с тобой, либо сумасшедшая, либо уже на полпути в психушку.

Он слушал, не прерывая, и на его лице расцветала улыбка — медленная, довольная, словно я читала ему хвалебную оду.

— Ну и нахвалили меня, — он прижал руку к груди с преувеличенным умилением. — А что еще?

— Что ты полный идиот! — выпалила я, уже не сдерживаясь. — Безнадежный кретин с замашками римского императора. Что твой единственный талант — доводить людей до белого каления. И что ты вообще отстал от развития этого мира лет на двести, как какой-нибудь выживший из ума тиран, которому лишь бы жечь и казнить.

Он рассмеялся — громко, искренне, от всей души.

— О, они были куда более наблюдательны, чем я думал, — выдохнул он, вытирая слезу. — Почти всё правда.

— Я пошутила. Ничего про тебя не говорили.

Он мягко взял мое подбородок и вернул мой взгляд к себе.

— Получается, ты сумасшедшая, раз оказалась со мной, — он нежно поправил прядь моих волос, но в его глазах читалась опасная усмешка.

— Я не по собственной воле, — пробормотала я.

— Это пока что, — прошептал он, и его губы снова коснулись моих, на этот раз медленнее, но с той же неумолимой настойчивостью. — Скоро сама попросишься ко мне в постель, Астра. Будешь умолять, чтобы я оставил тебя здесь навсегда.

— Когда-нибудь. В следующей жизни. Может, даже без моей души.

— Ошибаешься, Астра, — его голос прозвучал монотонно, без привычной насмешки. — Ты не сможешь уже без меня. Тебе некуда идти. Ты осталась одна.

Он произнес это с такой леденящей уверенностью, что по моей коже побежали мурашки.

Я смотрела ему в глаза, в эти разноцветные бездны, искажавшие реальность, и чувствовала, как последние опоры рушатся внутри меня.

— У тебя есть только я.

Я действительно осталась одна. Преданная, брошенная, с клеймом на бедре и его именем на устах.

И этот псих, этот «конченный ублюдок», как я сама его назвала, стал моим единственным пристанищем в мире.

— А сегодня у меня для тебя как раз задание, — он улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное и довольное одновременно. — В связи с тем, что ты была агентом, ты мне очень поможешь.

— Нет, — тут же выпалила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Не «нет», а «да», — поправил он мягко. — Понимаешь ли, на наши мероприятия постоянно приезжает кто-то из твоей бывшей семьи. Пытается убить нас. — Он сделал паузу, дав словам просочиться в сознание. — Так вот, ты там нам и поможешь. Как только мы зайдем в зал, сразу осматривай людей. Найдешь кого-то знакомого — стреляй.

Я застыла, не в силах вымолвить ни слова.

Он говорил о холодном, расчетливом убийстве. О том, чтобы повернуть оружие против тех, с кем я когда-то делила кровь и присягу.

Это было не просто предательство — это было стирание последних следов той Сары, что когда-то существовала.

— Я не могу,— пролепетала я.

— Можешь, — он перевернулся, нависая надо мной, и его разноцветные глаза пристально впились в мои. — Потому что у тебя нет выбора. Потому что ты теперь моя. И твоя рука должна держаться за меня так же крепко, как моя держится за тебя.

Он провел пальцем по линии моей челюсти.

— Либо ты стреляешь в них, либо я пристрелю тебя прямо на балу. Выбор за тобой, Астра. Но мы оба знаем, какой он будет.

— Ты доверишь мне оружие? — я горько усмехнулась, поднимаясь на локте. — Не боишься, что моя пуля найдёт твою спину?

Его губы растянулись в медленной, понимающей улыбке, будто он ждал этого вопроса.

— Бояться? — тихо повторил он, его пальцы скользнули по моей ключице. — Милая Астра. Если бы страх диктовал мои решения, я бы давно сгнил в земле.

Он наклонился так близко, что его дыхание смешалось с моим.

— Ты не выстрелишь в меня. Потому что в моей спине — твоя единственная защита от всего остального мира. Убьешь меня — и они разорвут тебя на куски в ту же секунду.

Его рука легла на моё бедро, прямо над свежим клеймом, и боль тут же пронзила тело.

— А кроме того, — прошептал он, целуя меня так стремительно и властно, что перехватило дыхание, — Кому ты тогда будешь говорить «нет»?

— Кому захочу.

— Сомневаюсь, — прошептал он, и его пальцы, уверенные и требовательные, нашли свою цель сквозь тонкую ткань.

Я выгнулась, подавшись вперёд, попытка отрицания застряла в горле.

— Видишь?

Его движения были нежными, но неумолимыми, вышивая по моей коже узоры стыдливого возбуждения.

Каждая клеточка кричала о предательстве, но ни одна не могла сопротивляться.

— Ты играешь нечестно, — с трудом выдавила я, цепляясь за последние остатки воли.

— А кто сказал, что я вообще играю? — он усмехнулся, и его палец провёл медленный, влажный круг, заставляя меня вздрогнуть. — Это не игра, Астра. Это перевоспитание.

— Я обещала, что убью тебя когда-нибудь. Ты этого ждешь, — мои слова прозвучали хрипло, пока его пальцы продолжали свое развратное колдовство. — Дай мне оружие — и я выстрелю в тебя.

Он рассмеялся — низко, глубоко, его грудь вибрировала у моей щеки.

— Я трахну тебя. Потому что меня, если честно, это возбудит, — его губы скользнули по моей шее, а твердый член уперся в бедро. — У меня уже встает только от одной мысли. Как насчет позы шестьдесят девять?

— Что?! Ты совсем спятил!

— Всегда, — он без усилий перевернул меня, укладывая рядом с собой, и его горячее дыхание коснулось моего живота, когда он стал стаскивать с меня трусы. — Но это не ответ. Будешь сосать, пока я буду лизать. Выбирай, Астра. Последний шанс проявить инициативу.

— Нет, Амадо! Стой, нет! Я не хочу! Не сегодня! — мой голос сорвался на визгливый, почти панический шёпот.

Я рванулась прочь, с силой натягивая трусы обратно и скатываясь с кровати так стремительно, что чуть не растянулась на полу. Сердце колотилось где-то в горле, а щёки пылали огнем от смеси ярости, стыда и этого чёртова предательского возбуждения, которое он так легко во мне разжег.

Я отскочила к стене, прижимаясь спиной к прохладным обоям, готовая к броску, к удару, к чему угодно. Но он не двинулся с места.

Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня с той самой невыносимой, хищной усмешкой. Его взгляд скользнул по моим дрожащим рукам, по залитому краской лицу, и он медленно облизнул губы.

— Как скажешь, — произнёс он с преувеличенной покорностью, но в его глазах плясали знакомые огоньки. — Но «не сегодня» — это ведь не «никогда», верно, Астра? Я умею ждать. Особенно когда награда того стоит.

— Придурок, — пропищала я, всё ещё прижимаясь к стене, как загнанный зверёк.

Он лишь рассмеялся, коротко и беззвучно, и провёл ладонью по своему обнажённому торсу, его пальцы скользнули вниз, к основанию живота.

— Ладно. Я хочу подрочить, потому можешь посмотреть, — он пожал плечами с преувеличенной невинностью, — Ну либо подрочи ты мне. Выбор за тобой. Но если выберешь смотреть... — его разноцветные глаза блеснули в полумраке, — Постарайся не краснеть так мило. А то у меня от этого тоже встаёт.

Его рука медленно, почти лениво, легла на промежность, и я почувствовала, как по моим щекам разливается новая волна жара.

Я выскочила из его комнаты так стремительно, будто за мной гнался сам дьявол.

Дверь с грохотом захлопнулась о косяк, но я уже мчалась по коридору, почти не чувствуя боли в повреждённом бедре — адреналин и жгучее унижение заглушали всё.

Добежав до своей комнаты, я ворвалась внутрь и с силой захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной, как будто могла таким образом отгородиться от него, от его слов, от того развратного предложения, что всё ещё висело в воздухе.

Сердце колотилось бешено, дыхание срывалось.

— Придурок! Ублюдок! Конченный псих! — я выкрикивала всё, что не успела сказать ему в лицо, сжимая кулаки.

Но даже здесь, в относительной безопасности, я чувствовала его присутствие. Его взгляд, его ухмылка, его власть.

И предательское любопытство, которое пробивалось сквозь ярость, заставляя задаваться вопросом: а что, если бы я осталась?

Через некоторое время я стояла перед зеркалом, уже полностью готовая.

Каштановые волосы были уложены в мягкие волны, а карие глаза, подчеркнутые стрелками, смотрелись особенно выразительно.

Платья, которые принесли, оказались откровенными — облегающими, как вторая кожа, оставляющими мало для воображения.

Я выбрала черное, без бретелек, державшееся лишь на груди и завязывающееся на спине тонкими лентами.

Оно подчеркивало каждую линию тела, но в его лаконичности была своя сила.

Дверь открылась без стука.

Амадо, уже в идеально сидящем костюме, остановился на пороге. Его разноцветные глаза медленно скользнули по мне с ног до головы, и на его губах появилась улыбка — довольная, властная.

— Идеально, — произнес он, и в его голосе прозвучала не просто оценка, а утверждение. — Готова сыграть свою роль, Астра?

— Вопрос. Это ты меня так нарядил, чтобы выставить шлюхой? — я повернулась к нему, скрестив руки на груди, чувствуя, как тонкая ткань платья обтягивает каждую линию.

— Люкс-шлюхой, — поправил он, беззастенчиво оглядывая меня с ног до головы. — Я не вижу ничего плохого, когда красивые девушки с красивыми формами одеваются так, чтобы пропал дар речи. Мне твоя фигура нравится, потому вот.

— А как же «собственник»? — я выгнула бровь. — Разве твоя вещь должна быть на всеобщем обозрении?

— Это не работает на одежду. Лично у меня, — он пожал плечами, делая шаг ближе. Его пальцы коснулись завязок на моей спине, поправляя бант. — Меня наоборот это возносит. Ведь такое тело имею только я, а не какой-то другой мужик. Это тело только для меня. Пусть все смотрят и давятся слюнями от зависти. Они могут только мечтать.,— он отступил на шаг, и его глаза вспыхнули тем самым безумным огнем, — А я знаю, что в конце вечера сниму это платье и оставлю на полу. Только для себя.

— Ничего не будет, — холодно парировала я.

— Так ты готова играть свою роль? — повторил он.

— Готова, — сквозь зубы выдавила я. — Пистолет.

Он без лишних слов достал из кобуры компактный пистолет и протянул мне рукояткой вперёд.

Я взяла оружие, привычным движением проверила затвор, убедилась в наличии патрона в патроннике.

— Чехол.

Он протянул мне кожаный чехол с ремнём.

Не колеблясь, я задрала подол платья, подняла ногу и поставила её на край кровати.

Ловко закрепила ремешок на бедре, вложила пистолет в кобуру и опустила платье. Ткань безупречно скрыла оружие.

— Идеально, — он оценил мои действия взглядом профессионала.

Последний штрих — чёрные лаковые каблуки, от которых ноги казались бесконечными.

Мы вышли из комнаты, и я сжала зубы, пытаясь игнорировать пронзительную боль в бедре, усилившуюся от высоты каблуков.

— Стой, — неожиданно сказал Амадо, сворачивая в комнату на первом этаже — его кабинет.

Я осталась ждать в коридоре, опершись о стену. Через пару минут он вышел, держа в руках шприц с прозрачной жидкостью.

— Обезболивающее, — коротко пояснил он.

Без лишних слов я повернулась к нему боком, подняла подол платья, обнажив кожу бедра.

Он быстрым, точным движением ввёл иглу. Лёгкое жжение, затем прохлада раствора, растекающегося под кожей.

Почти сразу острая боль начала отступать, сменяясь терпимым, глухим нытьём.

— Спасибо, — пробормотала я, опуская платье.

— Не за что, — он убрал шприц. — Мне не нужна хромающая дама на моей руке. Особенно когда от её точности может зависеть моя жизнь.

— Смотри, чтобы от моих же рук твоя жизнь не зависела, — тихо, но отчётливо бросила я, поправляя перчатку.

— Блять, я серьёзно трахну тебя, — прошептал он себе под нос, но я прекрасно расслышала.

Мы вышли из особняка и сели в ожидающий лимузин. Дверь закрылась, отсекая внешний мир. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и напряжением.

Я смотрела в тонированное стекло, чувствуя его взгляд на себе.

Обезболивающее делало своё дело — боль притупилась, но осознание того, что ждёт впереди, было острее любого клинка.