12. Уязвимость.
Самолёт приземлился в Барселоне, и тишина, что царила между нами с самого вылета из Японии, стала ещё гуще, ещё тяжелее.
Амадо был зол.
Не просто в плохом настроении — ярость исходила от него почти осязаемыми волнами, искажая воздух вокруг.
Это началось ещё вчера вечером, после того, как мы вернулись с источников. Что-то щёлкнуло в нём, какая-то шестерёнка провернулась не туда, и с тех пор он был похож на заряженное оружие с сорванной предохранительной чекой.
Даже не знаю, что с ним вообще происходит. Что вообще творится в его голове.
Мы молча сели в ожидавшую машину.
Я прижалась к своему окну, стараясь занять как можно меньше места и стать как можно незаметнее.
Мысль начать разговор даже не возникала — это было бы равносильно поджиганию фитиля у бомбы.
Ибо моя жизнь мне ещё дорога.
Амадо сидел, откинувшись на спинку сиденья, его пальцы барабанили по колену нервной, прерывистой дробью.
Он был хмур, всё его тело было напряжено до предела, будто стальная пружина, готовая в любой момент распрямиться с разрушительной силой.
Мы поехали по знакомым улицам, к его особняку, и с каждым метром тишина в салоне становилась всё более звенящей, всё более невыносимой.
Он резко двинулся, его рука метнулась ко мне, и пальцы с силой впились в мой подбородок, грубо разворачивая моё лицо к себе.
Прежде чем я успела издать звук, его губы с силой прижались к моим, а язык грубо и властно проскользнул внутрь, заполняя рот.
Я замерла в ошеломлённом ступоре, не в силах пошевелиться, просто принимая этот яростный, почти наказывающий поцелуй.
— Отвечай, живо, — прорычал он прямо в мои губы, его дыхание было горячим и гневным.
Не от страсти, не от желания, а от того же инстинкта выживания, что заставлял оленя замирать перед хищником.
Мои губы дрогнули, а затем начали двигаться в унисон с его безжалостным ритмом.
Он отстранился, но не отпустил. Его лоб, горячий и влажный, с силой прижался к моей щеке, будто он искал опоры, но не мог допустить, чтобы я это увидела.
Его дыхание срывалось — неровное, хриплое, словно после долгого бега или от глубокой, внутренней раны. Каждый выдох был стоном, который он не позволял себе издать.
Его руки, обхватившие меня, не были нежными. Пальцы впились в мою спину так, что даже через ткань футболки обещали синяки.
В этой внезапной тишине, нарушаемой только его прерывистым дыханием, я почувствовала не страх, а ошеломление.
Этот человек, всегда состоящий из стального контроля и насмешки, вдруг рассыпался на моих глазах.
— Амадо?
Он вздрогнул всем телом, как от удара током.
— Закрой рот! — вырвалось у него, уже не крик, а сдавленный, яростный шепот.
Он прижался еще сильнее, будто пытался спрятаться от всего мира. Его плечи напряглись, и на мгновение мне показалось, что все его тело содрогнулось в немом рыдании, которое он подавил силой воли.
Он дышал так, как будто воздух стал густым и ядовитым, и каждое вдыхание давалось ему ценой невероятных усилий.
Амадо резко отдернулся от меня, словно моя кожа внезапно стала раскалённым металлом.
Его движение было таким порывистым, неуклюжим, что он с глухим стуком ударился виском о косяк двери машины. Раздалось короткое, яростное шипение, больше похожее на звук раненого зверя, чем на ругательство. Затем его сжатый кулак со всей силы обрушился на спинку переднего сиденья.
Удар был оглушительно громким в тесном пространстве салона, заставив всю машину содрогнуться.
Я просто сидела и смотрела на него.
Внутри не было ни страха, ни злости. Этому безумию не было даже названия.
Слова бессильно повисали в сознании, не в силах описать тот хаос, что бушевал в нём.
С головой у него было всё очень, очень плохо и это было не оскорбление, а диагноз, поставленный с пугающей ясностью.
Он резко повернул голову, и его разноцветные глаза, налитые кровью и безумием, впились в меня.
— Что ты, блять, смотришь на меня?! — его крик был хриплым, рвущимся, будто горло было исцарапано изнутри битым стеклом.— Отвернись, блять!
Его рука взметнулась, чтобы схватить меня за подбородок и силой развернуть мою голову, но он буквально поймал себя на этом движении, сжав кулак в воздухе и с силой опустив его себе на колено.
Казалось, само моё присутствие, моё молчаливое наблюдение причиняло ему физическую боль, было невыносимым упрёком.
Машина, едва заглохнув у ворот особняка, еще не успела остыть, как он вылетел из нее, с силой пнув дверью так, что та с оглушительным лязгом ударилась о ограничитель.
Я выскочила следом, холодный ночной воздух обжег легкие. Но он уже был рядом — стремительный, как тень, настигающая добычу.
— Амадо! — мой крик сорвался пронзительным, животным взвизгом, когда его рука метнулась ко мне.
Я рванулась прочь.
Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно вышивая барабанную дробь. Адреналин ударил в голову, сладкий и горький одновременно.
Мне было пиздец как страшно.
Это не был Амадо — расчетливый, холодный, с его ядовитой насмешкой и игрой.
Это было нечто иное, чужеродное, сломанное, чьи глаза пылали первобытным, неконтролируемым хаосом.
Позади раздался рык — низкий, нечеловеческий, и я услышала, как он рванулся за мной.
Его шаги были тяжелыми, быстрыми, неумолимыми.
Нога горела огнем, боль, острая и знакомая, пронзала бедро с каждым шагом, напоминая о его клейме.
Но я бежала.
Сквозь боль, сквозь подкашивающиеся от страха ноги, сквозь туман, застилавший сознание.
Мафия, эта проклятая школа выживания, выжгла в меня один простой закон: не бывать слабой. Никогда. Даже когда тело предает, даже когда разум кричит о пощаде. Даже будучи раненой — беги, бейся, борись до последнего вздоха.
Гравий на подъездной дорожке хрустел под моими кедами.
Я мчалась к темному силуэту сада, к призрачному спасению среди мраморных статуй и подстриженных кустов, зная, что это иллюзия.
Его дыхание слышалось все ближе, горячее на моей шее.
Он настиг меня возле фонтана.
Я услышала его тяжелый шаг сзади, и в следующее мгновение его вес всей своей массой обрушился на меня.
Мы полетели на землю, на мокрую от росы траву. Воздух с хрипом вырвался из легких, но инстинкты уже взяли верх.
Я не сдавалась.
Моё тело вспомнило всё.
Каждый синяк, каждую тренировку, каждую секунду адской муштры, которую мне устроили в семье Саморано.
Рука, идущая на захват?
Резкий удар локтем в ребро.
Пытается придавить?
Колено в пах, но он увернулся с пугающей ловкостью.
Я извивалась, царапалась, пыталась дотянуться до глаз, до горла — делала всё, чему меня учили. Чему меня научили, чтобы я никогда не оказалась вот так, под врагом, на земле.
Мы были похожи на двух диких животных, сцепившихся в смертельной схватке.
Я дышала хрипло, он — тяжело и горячо.
В ушах стоял звон, смешанный с нашим сопением и глухими ударами.
И вдруг его голос, хриплый, сорванный, прорвался сквозь этот хаос:
— Да прекрати, блять!
Голос его был почти отчаянным воплем, полного такого раздражения и усталости, что на мгновение я замерла.
Он был сильнее.
Не просто физически — его ярость давала ему стальную мощь. Его пальцы, словно тиски, сомкнулись на моих запястьях, сковывая их одним резким движением и прижимая к земле по обе стороны от моей головы.
Я оказалась в ловушке, пригвожденная к мокрой траве его весом и его волей.
Амадо закрыл глаза. Его грудь тяжело вздымалась, он дышал так, словно пытался выдохнуть из себя того демона, что вселился в него минуту назад.
Мой разум, отточенный годами борьбы, лихорадочно искал выход.
Я тайно подняла ноги, готовясь к приему, который мог бы освободить меня — резко просунуть их между его руками и, уперевшись в грудь, отбросить его назад.
Это был отчаянный шанс, но шанс.
— Хватит.
Одним резким, отработанным движением его свободная рука метнулась к кобуре. Металл блеснул в тусклом свете уличных фонарей.
Холодное, неумолимое дуло пистолета с силой прижалось к моему виску, вдавливая кожу в кость.
Весь мир сузился до этого крошечного участка кожи и металла. Звук моего собственного сердца заглушил всё.
Шансов не осталось.
Только леденящий ужас и безмолвный вопрос: какое же безумие сильнее — то, что заставляет бороться, или то, что приставляет пистолет к голове?
— Я тебя ненавижу, — прошипел он, и каждый слог был пропитан ядом. — Ты, блять, делаешь со мной то, чего не должно быть.
Он сильнее прижал ствол к виску, и холод металла пронзил всё тело.
— Ты вскрываешь меня, как гребаную консервную банку, и копаешься в том, что должно было сгнить и забыться. Кто тебе позволил? — его голос сорвался на хрип. — Какого хрена ты такая настоящая, Астра? Какого хрена?!
Он резко выдохнул, и в этом звуке слышалось что-то сломленное.
— Все вокруг носят маски. Играют роли. А ты... Ты смотришь на меня так, будто видишь каждую трещину, каждый шов и не отворачиваешься. Ненавижу этот твой взгляд. Ненавижу, что ты заставляешь меня это чувствовать.
— Амадо, — я прошептала.
Смерть всегда была где-то рядом, тенью за плечом.
Я научилась смотреть ей в глаза без страха.
— Замолчи! — он убрал пистолет, но теперь стал бить им себя по лбу, резко, грубо. Каждый удар отдавался приглушенным стуком. — Нахуй ты вообще блять появилась в моей жизни?! Все моё одиночество блять... Всё блять ты испортила!
Он продолжал бить себя, словно пытался выбить из головы саму память обо мне.
— Было так всё прекрасно. Почему я тебя не убил... Почему блять я тебя не убил тогда...
Его голос сорвался на хриплый шёпот, полный отчаяния и ненависти — к себе, ко мне, ко всему миру.
В этих словах была горькая ирония — он сожалел не о том, что сделал, а о том, чего не сделал.
О том, что оставил в живых ту, что вскрыла его раны и показала ему зеркало, в котором он боялся смотреться.
— Но я даже и ничего не сделала, — тихо сказала я, глядя на его искажённое болью лицо. — Всего лишь дала тебе то, что ты сам требовал.
Он всё ещё сидел на мне, его тело напряжено, словно струна. Но когда он снова занёс руку с пистолетом, я медленно подняла свою руку и мягко подставила ладонь под его лоб, приняв на себя следующий удар.
Холодный металл больно врезался в мои пальцы, но я не отдернула руку.
— Хватит. Довольно бить того, кто уже и так сломан.
Пистолет выпал из его ослабевших пальцев на траву. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в тот ад, который я невольно вскрыла.
Моя ладонь всё ещё лежала на его лбу, чувствуя горячую кожу и влажность пота.
Он слез с меня и просто опустился на траву, словно все силы разом покинули его тело.
Я смотрела на согнутую спину, на пальцы, вцепившиеся в собственные волосы.
В этом надломленном силуэте угадывался не босс мафии, а израненный ребёнок.
Возможно, его маленького жестоко ломал отец — как это часто бывает в наших кругах, где любовь подменяют жестокостью, а заботу — проверкой на прочность.
Потому теперь он и не мог справиться с бурей внутри — его просто не научили, как это делать.
Может, его предавали слишком часто. Может, ему всегда лгали — в чувствах, в словах, — а он видел фальшь, но всё равно принимал их, потому что не умел по-другому. Не верил, что может быть иначе.
Я тихо вздохнула и, превозмогая боль в ноге, подползла к нему на коленях. Затем просто обняла его за шею, притянула к себе, чувствуя, как его лоб уткнулся мне в плечо.
Он не сопротивлялся, не отталкивал — просто замер, его дыхание по-прежнему было неровным, но уже без той животной ярости.
— Всё, — прошептала я ему в волосы. — Всё, успокойся.
Я медленно провела пальцами по его волосам, затем чуть почесала ногтями кожу головы — легко, почти нежно, так, как когда-то делала мне мама в детстве, когда я не могла уснуть или болела.
Этот жест казался таким неестественным здесь, на холодной земле, под прицелом его безумия, но в то же время — единственно правильным.
Он вздрогнул, но не отстранился. Напротив, его тело немного обмякло.
— Ещё, — его голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в мое плечо. — Ещё раз так сделай.
Я повторила движение — провела ладонью ото лба к затылку, затем снова лёгкие, успокаивающие царапки ногтями.
Он издал тихий, прерывивый вздох, и его плечи наконец расслабились.
Казалось, всё его существо, вся его ярость и боль, таяли под этим простым прикосновением, которого он, возможно, ждал всю жизнь, но так и не получил.
Ни от отца, ни от кого другого.
Амадо молча поднялся, легко подхватил меня на руки и понес к особняку. Мы прошли через тихие залы, поднялись по лестнице, и он внес меня в свою спальню — просторную, минималистичную, с огромной кроватью. Не говоря ни слова, он направил меня в ванную.
— Вот, сходи помойся, а то ты вся в грязи, — протянул он свою чистую футболку.
Я взяла мягкую хлопковую ткань, все еще хранившую его запах. Разделась, он вышел, притворив за собой дверь.
Встала под горячие струи душа, смывая с кожи землю, пот и следы пережитого кошмара. Быстро обтершись полотенцем, натянула его футболку.
Когда я вышла, в комнате был полумрак. Амадо, уже раздетый, резко взял меня за руку. Без лишних слов он выключил свет, лег на кровать и потянул меня за собой.
Я легла на спину, а он устроился рядом, уткнувшись головой мне в грудь, словно ребенок.
— Поделай так еще, — тихо попросил он.
Я снова запустила пальцы в его волосы, нежно почесывая кожу головы, гладя его по волосам.
Его тело постепенно расслаблялось, тяжелея рядом.
В тишине комнаты, нарушаемой лишь нашим дыханием, он нашел во мне то, чего был лишен, — покой.
— Почеши мне спину, — прошептал он, и его голос прозвучал так по-детски, что я чуть не рассмеялась.
— Что? — переспросила я, не веря своим ушам.
Он приподнялся на локте, и в полумраке я увидела его нахмуренный взгляд.
— Говорю, почеши мне спину, — повторил он уже более настойчиво, но в его тоне все еще слышалась та же уязвимость.
Я медленно провела ногтями по его спине, ощущая под пальцами шрамы и рельеф мышц. Он вздохнул с облегчением и снова опустил голову мне на грудь.
— Сильнее.
Я продолжила движения, то нежно проводя ногтями, то слегка почесывая. Его дыхание становилось все ровнее, а напряжение окончательно покинуло его плечи.
— С боку, — сказал он, и его голос прозвучал приглушенно, уткнувшись лицом в мою грудь.
Я послушно переместила руку, начав нежно почесывать ему бок, чувствуя под пальцами теплую кожу и напряженные мышцы.
— Повыше, — попросил он, и в его голосе слышалась все та же детская настойчивость.
Моя рука скользнула выше, к лопатке, продолжая те же размеренные движения. Ногти легонько скользили по коже, вырисовывая невидимые узоры.
— Да... — он выдохнул, и этот звук был уже другим — низким, с хрипотцой, и я почувствовала, как его тело изменилось рядом. — У меня снова член встает. Продолжай.
Его рука легла на мое бедро, пальцы слегка сжали ткань его же футболки, которую я надела.
Движение моей руки замедлилось, но не остановилось.
— Посильнее, — прошептал он, прижимаясь бедрами к моей ноге. — Не останавливай руку. Продолжай, Астра.
Его дыхание стало горячим и неровным.
Я почувствовала, как напряглись мышцы его спины под моими пальцами.
— Амадо... Тебя возбуждает то, что я чешу тебе спину? — спросила я, не прекращая движений.
Он улыбнулся мне в грудь.
— Меня вся ты возбуждаешь. Чеши давай.
Его рука скользнула с моего бедра выше, подол футболки задрался. Пальцы коснулись оголенной кожи, и по телу пробежали мурашки.
Я продолжала водить ногтями по его спине, теперь уже сильнее, как он просил, чувствуя, как в ответ напрягается каждое мышечное волокно его тела.
Его губы, горячие и влажные, сжали мой сосок сквозь тонкую ткань футболки.
Я замерла, дыхание перехватило — не от отвращения, а от неожиданности этого жеста, в котором странным образом сочетались грубость и какая-то детская, ненасытная потребность в близости.
Он перевернулся на спину, и его разноцветные глаза в полумраке смотрели на меня с тем же требованием, что и прежде, но теперь в нем читалось и ожидание.
— Теперь почеши мне грудь, руки и пресс вместе с боками, — распорядился он, и в его голосе снова появились знакомые властные нотки, но теперь они были приглушены, почти ленивы.
Он прикрыл глаза, когда я провела ладонью по его груди, ощущая под пальцами твердые мышцы и шрамы, украшавшие его кожу, как карта пережитых битв.
Мои пальцы скользили вниз, к прессу, прочерчивая линии между напряженными мышцами, затем вверх — по бокам, где кожа была особенно чувствительной.
Он вздохнул, и его тело слегка выгнулось навстречу моим прикосновениям.
Казалось, в эти мгновения он был готов отдать себя полностью этому простому, почти животному удовольствию — быть обласканным, быть нужным, чувствовать чужую заботу на своей коже.
А я, в свою очередь, чувствовала странную власть над ним — власть дарить то, в чем он так отчаянно нуждался.
— Астра, посильнее. Бок, вот тут, — его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой.
Он взял мою руку и приложил к нижним рёбрам, к той чувствительной полоске кожи между мышцами пресса и спины.
Потом откинулся на подушки, раскинув руки в стороны, словно его распяли на белоснежных простынях.
Его тело напряглось в ожидании, грудная клетка приподнялась в глубоком вдохе.
— Я жду, — прошептал он, и в этом шёпоте смешались нетерпение и полная отдача.
Я приложила ладонь к указанному месту, почувствовав под пальцами горячую кожу и чёткий ритм его сердца.
Затем провела ногтями — сначала легко, потом сильнее, как он просил. Кожа тут же покрылась румянцем, а его тело вздрогнуло, но не отстранилось — напротив, он ещё больше выгнулся навстречу моим прикосновениям.
Его пальцы впились в простыни, суставы побелели. В этом жесте, в этой полной уязвимости, было что-то гипнотизирующее — могущественный босс мафии, превратившийся в человека, жаждущего простого физического контакта.
И я давала ему это, чувствуя странную смесь власти и жалости, наблюдая, как под моими пальцами тает его железная воля.