11. Настоящее.
На следующий день мы молча вышли из виллы и сели в ожидавшую машину.
Я сразу же устремила взгляд в окно, стараясь не замечать его присутствия, не чувствовать его взгляд на себе.
— Опять член встал, — внезапно прорычал он, и его голос, грубый и раздражённый, разрезал тишину. — Астра, выйди из машины!
— Что я сделала?! — я резко повернулась к нему, глаза широко распахнуты от неожиданности и гнева.
— У меня член встаёт! Из-за тебя, сука! — он выпалил это с такой яростью, будто я совершила самое страшное преступление.
Негодование забурлило во мне, горячее и горькое.
— Я не виновата, что у тебя слишком большое либидо, тестостерон! — выкрикнула я в ответ. — Придурок проклятый! Это твои проблемы, а не мои!
Он резко двинулся вперёд, его пальцы сомкнулись на моей шее с такой силой, что перехватило дыхание, и он грубо притянул меня к себе, так что наши лица оказались в сантиметре друг от друга.
— Мой член на данный момент, блять, и твоя проблема, — прошипел он.
Затем он так же внезапно отпустил меня, откинулся на спинку сиденья и скрестил руки на груди, словно отгораживаясь от собственной вспышки.
Я, всё ещё дрожа от адреналина и унижения, провела рукой по онемевшей коже на шее и снова резко отвернулась к окну, впиваясь взглядом в мелькающие пейзажи, пытаясь унять бешеный стук сердца.
В мафии, насколько я знаю, у мужчин встаёт член по любому поводу.
Неважно что и как.
У многих — от адреналина, особенно после убийства. И им нужно это выпустить быстро, прямо сразу.
Но с Амадо всё было иначе, сложнее.
Мне кажется, у него член может стоять хоть весь год и он будет винить в этом меня.
Я стала для него козлом отпущения за его собственные, неконтролируемые инстинкты и ту тёмную, неутолимую энергию, что кипела в нём постоянно.
Через некоторое время мы наконец прибыли к горячим источникам. Машина остановилась, и Амадо, не говоря ни слова, вышел, хлопнув дверью с такой силой, что вся машина качнулась.
Он стоял, отвернувшись, его плечи были напряжены, а осанка выдавала сдерживаемую ярость.
— Пошли, быстрее, — бросил он через плечо, его голос был низким и не терпящим возражений.
Я с неохотой поплелась за ним, чувствуя, как боль в бедре напоминает о себе с каждым шагом.
Мы зашли в традиционное японское здание с раздвижными дверями. Внутри нас встретил молчаливый слуга и вручил нам по сложенному хлопковому халату — юката.
Затем он жестом пригласил нас следовать за собой, проводя через лабиринт чистых, пропахших деревом и паром коридоров.
Мы зашли в помещение, которое оказалось раздевалкой. Воздух был влажным и тёплым, пах деревом и чистотой.
— Раздевайся. Бери полотенце и халат, — бросил Амадо, его голос был ровным, без намёка на ту ярость, что кипела в машине.
Раздеваться...
С неохотным вздохом я отвернулась к стене и начала снимать с себя одежду. Кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха и чувства уязвимости.
Я старалась делать всё быстро, механически: сбросила шорты, футболку, осталась в одних трусах, а затем, почти не глядя, накинула прохладный хлопковый халат и схватила полотенце, пытаясь создать хоть какую-то преграду.
Амадо же, напротив, не проявлял ни капли смущения. Он раздевался с расслабленной, почти животной грацией. Сначала снял брюки, затем футболку-поло, обнажив торс, покрытый татуировками и старыми шрамами. Потом спокойно стянул боксеры.
Мой взгляд, против моей воли, скользнул по его спине, задержавшись на том самом большом, замысловатом шраме. Затем он проскользил ниже, по узору татуировок, по упругим мышцам ягодиц. Когда он слегка развернулся, я увидела его пресс, каждую напряжённую полосу. И тогда мой взгляд, предательски быстрый, упал на его член.
Я резко, почти болезненно, отвела глаза, уставившись в деревянную стену.
Он стоял там, совершенно обнажённый и безразличный.
— Пойдем, — сказал он, и его голос, уже лишённый прежней резкости, прозвучал почти обыденно.
Я рискнула взглянуть на него. Он был уже в своём тёмном халате, завязанном на талии.
Выглядел таким прямым домашним!
Это несоответствие между его обычным, почти бытовым видом и тем, что происходило между нами, вызывало лёгкое головокружение.
Мы вышли из раздевалки, и слуга снова молча проводил нас по извилистому коридору, пока мы не остановились перед входом в купальню.
Плотный, влажный пар встретил нас, неся запах серы и камня.
Амадо, не колеблясь ни секунды, сбросил халат на деревянный настил и медленно, почти церемонно, зашёл в тёмную, дымящуюся воду источника. Его движения были плавными и уверенными.
Я, сжавшись в комок от смущения и холода, поспешно скинула свой халат, споткнулась о край и с нелепым всплеском шлёпнулась в воду целиком, на мгновение полностью скрывшись под поверхностью.
Я вынырнула, отфыркиваясь, и тут же прижалась спиной к шершавой каменной стене, погрузившись в воду по самые плечи, скрывая грудь.
Амадо тем временем устроился в центре, развалив руки по краям каменного борта, откинув голову назад. Его глаза были закрыты.
Я, стараясь не производить лишнего шума, отплыла подальше, в самый дальний угол, стараясь сделать так, чтобы между нами было как можно больше метров этой дымящейся, обжигающе тёплой воды.
— Астра, — его голос донёсся сквозь лёгкий шелест пара, мягкий, но не терпящий игнорирования.
Его глаза оставались закрытыми.
— М? — коротко отозвалась я, не двигаясь с места.
— Подплыви.
— Нет, — буркнула я, плотнее прижимаясь спиной к шершавому камню. — Мои условия в силе. Ты обещал.
— Просто подплыви, — его фраза прозвучала уже чуть твёрже.
— Нет, — снова, уже почти шёпотом, но твёрдо, ответила я.
Он медленно открыл глаза. Его разноцветный взгляд, тяжёлый и сконцентрированный, нашёл меня в углу. Он убрал расслабленно лежавшие на бортике руки, и вода с тихим плеском расступилась, когда он поднялся во весь рост.
Не говоря ни слова, он начал медленно идти ко мне по грудь в дымящейся воде.
Каждый его шаг был размеренным, неумолимым, словно движение прилива. Вода тяжёлыми складками расступалась перед его грудью, и расстояние между нами стремительно сокращалось.
— Амадо, нет! — мой крик отчаянно сорвался с губ, когда я попыталась отпрянуть, но его рука уже сомкнулась на моей талии, железной хваткой приковывая к месту.
Он опустился обратно в воду, увлекая меня за собой, и усадил меня к себе на колени. Затем он наклонился вперёд, опустив тяжёлую голову мне на плечо. Его мокрые волосы прилипли к моей коже.
— Амадо, да, — прошептал он, и его голос прозвучал приглушённо, с странной, уставшей настойчивостью. — Когда ты уже будешь говорить «да»? Когда ты будешь говорить «Амадо, возьми меня»?
— Никогда.
Он поднял голову.
— Я сдержу своё обещание. И я серьёзно буду у тебя в голове.
— Такого не будет. Я быстрее убью тебя.
Он не отреагировал на угрозу. Вместо этого его губы мягко коснулись моей нижней губы в лёгком поцелуе.
— Дай мне себя трахнуть, — прошептал он, и в его шёпоте прозвучала не привычная насмешка, а странная, оголённая нужда. — Мне это так надо.
— Не... — начало срываться с моих губ, но он мягко, почти ласково, пресёк меня.
— Без «нет», — он провёл носом по линии моего подбородка. — Придумай что-то другое.
Я смотрела ему в глаза, в эти бездонные, разноцветные глубины, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть какое-то слово, которое могло бы остановить это.
— Молчание знак согласия, — заявил он тихо, и я почувствовала, как под водой его твёрдый, горячий член упирается в мою промежность.
— Хватит!
— Просто дай мне то, что мне нравится. А мне нравится трахать тебя. Смотреть на тебя. Слушать тебя. Злиться на тебя.
— Не хочу...
— Уже что-то новое, — заметил он, и в его тоне мелькнуло удовлетворение.
В следующее мгновение он медленно, почти невыносимо постепенно, вошёл в меня.
— Как ты хочешь... Нежно? Грубо? Быстро или медленно?
— Хватит, Амадо, — мои глаза предательски наполнились слезами. — Мне это не нравится. Мне от этого больно.
Вместо ответа его большой палец, грубый и влажный, провёл по моей щеке, стирая одну из слёз.
А его бёдра, в противоречии с этим жестом, начали двигаться внутри меня с той же неумолимой, властной ритмичностью.
— Значит, я решаю сегодня, как будет.
Хочу умереть...
Амадо приспустился ниже в воде, изменив угол. Его толчки стали властными, чуть грубоватыми, идущими снизу, заставляя каждый раз вздрагивать.
Одна его рука лежала на моей ягодице, пальцы впивались в кожу, а вторая прижимала мою спину к его груди, не оставляя ни сантиметра для отступления.
Я была зажата в тисках его тела и его воли, и единственным выходом, казалось, было позволить сознанию уплыть куда-то далеко, в туман, где не было ни этой воды, ни его рук, ни этого унижения
Он уткнулся мне в шею лицом, и из его груди вырвался низкий, сдавленный стон.
— Блять, — прошептал он, и его голос дрогнул от какого-то странного, почти болезненного напряжения. — Ты не притворяешься. Не делаешь вид, что я тебе нравлюсь, ты не имитируешь. Это...
Мой слух мгновенно навострился, как у зверя, учуявшего добычу.
Сейчас будет ценная информация.
— Это очень ценно для мужчин в мафии, — продолжил он шёпотом, его губы почти касались моей кожи. — Редко встретишь ту, которая не будет имитировать все свои чувства, чтобы выжить.
Он стал двигаться быстрее, его толчки стали ещё более настойчивыми, будто эти слова подлили масла в огонь его одержимости.
— Любая другая сейчас бы стонала как резаная, — его шёпот прозвучал прямо у моего уха, горячий и влажный. — Но не ты, Астра. Ты не имитируешь свои мысли, чувства, не пытаешься понравиться мне, чтобы выжить. Это так меня заводит... Мне хочется постоянно быть рядом, смотреть на тебя, на твои настоящие эмоции, на твою мимику.
Он сделал особенно глубокий толчок, и его голос сорвался.
— Потому что ты настоящая...
Амадо стал двигаться глубже, почти полностью выходя и затем с силой входя обратно. Каждое такое движение вырывало у него приглушённый, хриплый стон. Он прижимал меня к себе так сильно, что рёбрам становилось больно, а дыхание спёрло.
— Мне это так чертовски нравится. Мне это так блять не хватало... Чего-то настоящего.
Его руки скользнули вниз, к моим ягодицам, и его пальцы впились в плоть, грубо раздвигая их, чтобы проникнуть ещё глубже, до самых пределов.
Он не просто двигался сам — он начал двигать меня на своём члене, задавая жёсткий, неумолимый ритм.
Его губы прижались к той чувствительной ямке между ключицей и шеей, и он замер там, словно пытаясь вдохнуть сам воздух, что я выдыхала, поглотить саму мою суть через кожу.
— Амадо...
— Отдайся мне в такие моменты... — его шёпот был горячим и влажным в ямке у моей шеи. — Отдай мне то, что я так давно не получал. Отдай мне своё настоящее, Астра.
Он просил не тела, не подчинения — он жаждал искренности, которую я, даже в плену, даже в унижении, отказывалась имитировать.
Я начала двигаться в ответ на его толчки. Сначала неосознанно, просто следуя ритму, который диктовало его тело, но затем — уже намеренно, чувствуя, как где-то в глубине закипает ответная волна, чёрная и стыдная.
Он застонал — долго, глубоко, и этот звук был полон такого чистого, неконтролируемого потрясения, что по моей коже побежали мурашки.
Его губы, до этого прижатые к моей шее, принялись целовать кожу, опускаясь ниже. Его руки убрались с моих ягодиц и легли на спину, и его ладони начали гладить её большими, медленными кругами, словно пытаясь успокоить дикого зверя.
Затем его рот нашёл мой сосок. Он провёл по нему языком — медленно, почти благоговейно, — а потом взял в рот и начал посасывать. Острая, сладкая боль пронзила меня, и стон, на этот раз настоящий, неподдельный, сорвался с моих губ.
Он перешёл на другой сосок, но прежде, чем коснуться его губами, прошептал прямо на влажную кожу:
— Отдай мне свой голос. Позволь мне послушать эту искренность.
Он снова начал двигаться, его бёдра в такт встречным движениям моих, а его рот не отпускал мой сосок, посасывая и заставляя меня выгибаться.
Я смотрела на него, на его напряжённое лицо, на полуприкрытые веки.
Он поднял голову, и наши взгляды встретились.
Поцелуй сразу стал влажным, глубоким, полным невысказанной ярости и какой-то странной, общей боли.
Моя рука сама нашла его затылок, пальцы впились в мокрые волосы, сжимая их.
Самое странное было то, что мы целовались с открытыми глазами. Мы не отрывались друг от друга, словно оба боялись упустить что-то важное.
Он — ловил каждую искру подлинности в моём взгляде, это «настоящее», которого он так жаждал.
А я...
А я не знала, что ищу в его глазах.
Может, подтверждение того, что в этом безумии есть хоть капля смысла. Или просто пыталась понять, кто этот человек, что может быть одновременно и моим палачом, и единственным, кто видел меня без масок.
— Меняемся, — прошептал он, и его руки мягко, но неумолимо сняли меня с его коленей.
Я, всё ещё дрожа от нахлынувших ощущений, опустилась на колени на подводный каменный выступ, уперевшись ладонями в шершавую, тёплую поверхность перед собой. Вода обняла меня, скрывая и одновременно обнажая.
Он встал сзади, его тень упала на меня.
Я почувствовала, как он снова вошёл в меня — глубоко, уверенно, заполняя собой всё пространство.
Одна его рука легла мне на плечо, не как захват, а скорее как точка опоры. Другая его рука легла плашмя на мою тазовую кость, пальцы слегка впились в кожу, фиксируя меня на месте.
И он начал двигаться — не так яростно, как прежде, а с новой, сосредоточенной мощью, каждый толчок которого отдавался эхом во всём моём теле, заставляя пальцы непроизвольно сжиматься на камнях.
Стон, наконец, сорвался с моих губ — не сдавленный, не подавленный, а громкий, влажный и полный той самой искренности, которой он так жаждал.
Перестала бороться, перестала пытаться что-то удержать внутри. Я позволила этому чёрному, стыдному, но невероятно мощному чувству захлестнуть меня с головой.
Отдав ему всю свою искренность в этом единственном, оголённом звуке, я застонала снова — уже громче, отчаяннее, чувствуя, как всё внутри сжимается и плавится в едином, всепоглощающем вихре.
Я повернула голову, и мой взгляд через плечо встретился с его. Его рот был приоткрыт, дыхание срывалось короткими, хриплыми рывками. Он смотрел вниз, на место, где его тело сливалось с моим, на ягодицы, и в его взгляде была какая-то гипнотическая, животная концентрация.
Потом он медленно поднял глаза. Они были красными от напряжения, а в их разноцветной глубине бушевала буря — торжество, одержимость.
Уловив мой взгляд, его губы растянулись в ухмылку, и он назло, демонстративно, ударил бёдрами сильнее, глубже, заставляя меня вздрогнуть и издать новый, сдавленный стон.
Я смотрела прямо в него, в этот хаос, и стонала, открыто, глядя ему в лицо.
Он уловил мою искренность — не притворную, не вымученную, а ту, что вырвалась из самой глубины помимо моей воли.
Он дрогнул, на мгновение застыв внутри меня.
Его бёдра забили с удвоенной, яростной силой, каждый толчок был грубее и глубже предыдущего. Его взгляд метался между моими глазами и губами, выискивая новые следы этой «настоящности».
Его глаза начали блестеть неестественным, нездоровым блеском.
Это было уже не возбуждение, а нечто большее — будто псих, сорвавшийся в маниакальную фазу. Его губы растянулись в широкой, безумной улыбке, в которой не было ни капли радости, лишь чистая, неконтролируемая одержимость.
И мне по-настоящему стало страшно. Не так, как раньше — от боли или унижения. А от осознания, что я оказалась в лапах существа, чьи границы между страстью и безумием стёрты до основания.
Он стал входить в меня ещё быстрее, почти без ритма, просто долбя, пытаясь физически прорваться к чему-то, что, как ему казалось, он видел во мне.
Я попыталась отвернуть голову, чтобы скрыться от этого пронзительного, безумного взгляда и от нарастающей лавины ощущений, которые грозили меня снести.
Но его рука молниеносно метнулась вперёд, и его пальцы с силой впились в мою щеку, грубо разворачивая моё лицо обратно к себе.
— Нет. Ты будешь сейчас смотреть на меня. Пока я, блять, не кончу. Пока не утащу тебя за собой в пик. Смотри. Смотри на то, как я тебя трахаю, Астра.
Он одной рукой продолжил жёстко фиксировать моё лицо в своём поле зрения, а другой опустился между моих ног, и его пальцы с умелой, безжалостной точностью нашли клитор.
Эффект был мгновенным и сокрушительным — будто по мне ударили током.
Всё тело вздрогнуло, и волна оргазма накрыла с такой стремительной силой, что у меня перехватило дыхание.
С чего это произошло так быстро?
Он видел, как меня перекашивает от спазмов, как губы дрожат, и он поглощал это — каждую судорогу, каждый звук — с тем же ненасытным, безумным вниманием.
И тогда, в самый пик моей кульминации, он с силой вошёл в меня до предела, прижав мои бёдра к себе, и я почувствовала горячую пульсацию внутри — он кончил.
Но даже после этого он не остановился.
Его бёдра продолжали мелко, настойчиво двигаться, продлевая и его собственное удовольствие, и мои конвульсии, выжимая из меня последние капли этой насильственной, стыдной близости.