10. Требование.
Солнце слепило глаза, когда мы вышли из пентхауса. Мы молча сели в ожидавшую машину, и тяжёлая дверь захлопнулась, отсекая шумный Токио.
Я украдкой посмотрела на Амадо.
Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, его профиль был резким и непроницаемым. И тут же, будто обожжённая, я резко отвернулась к окну, впиваясь взглядом в мелькающие улицы.
Господи.
Что вчера вообще было.
Тело помнило каждый стон, каждый судорожный вздох, а разум отказывался это принимать, оставляя лишь смутное, горячее чувство стыда.
Тишина в салоне становилась невыносимой, давя на уши.
— Куда мы едем? — наконец сорвалось у меня, и голос прозвучал хрипло от напряжения.
— На виллу, — последовал короткий, ничем не окрашенный ответ.
Я обернулась, не в силах скрыть недоумение.
— На виллу? А пентхаус для чего тогда был?
Он медленно повернул ко мне голову, и его разноцветные глаза встретились с моими.
— Я так хочу. Хочу быть на вилле. Есть проблемы? — его голос был ровным, но в нём висела незримая угроза, намёк на то, что любое возражение бессмысленно.
Я закусила губу, чувствуя, как знакомое бессилие снова сковывает меня. Спорить было бесполезно.
Его воля была единственным законом в этом кривом зеркале мира, в котором я теперь существовала.
— Нет, — тихо выдохнула я, снова поворачиваясь к окну.
— Сука, член из-за тебя встал, — раздалось рядом, нарушая тягучую тишину.
Я увидела, как он поправляет себя через ткань брюк, и его лицо при этом оставалось абсолютно бесстрастным.
Я нахмурилась, чувствуя, как по щекам разливается краска. Это было отвратительно.
Через некоторое время машина остановилась.
За высокими воротами, увитыми зеленью, открылся вид на обширную традиционную виллу. Дерево, камень, раздвижные стены из бумаги — всё дышало спокойной, дорогой эстетикой.
Блять, неужели он купил это чисто из-за того, что мы сюда приехали?
Мы вышли из машины.
Воздух был напоён запахом влажной земли и цветущих растений.
Амадо не спешил заходить внутрь. Он остановился и уставился на меня. Не просто смотрел, а впитывал взглядом, изучал, будто пытался прочитать что-то на моём лице. Секунды растягивались в минуты.
Я стояла под этим пристальным, тяжёлым взглядом, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мне хотелось отвести глаза, спрятаться, сделать что угодно, лишь бы прекратить это молчаливое испытание.
Я чувствовала себя голой, уязвимой и совершенно не в своей тарелке.
— Скоро привезут тебе нормальную одежду, — наконец произнёс он, разрывая напряжённое молчание. Его голос прозвучал ровно, без намёка на эмоции. — Красивую одежду.
— Хорошо, — прошептала я, опуская взгляд.
Потом, вспомнив о пустоте в желудке, добавила:
— Мы есть будем? Я голодная, как бы. Одна булочка... Помнишь?
— Помню, — кивнул он. — Еду скоро тоже привезут.
И снова наступила пауза. Он продолжал смотреть на меня с той же неотрывной, почти гипнотической интенсивностью. Его разноцветные глаза, казалось, сканировали каждую черту моего лица, каждый мускул, каждую микроскопическую реакцию.
— Амадо? — я нахмурилась, чувствуя, как под этим взглядом нарастает раздражение, смешанное с тревогой. — Что?
Он медленно, почти лениво, подошёл ко мне, засунув руки в карманы дорогих брюк. Я инстинктивно расправила плечи, готовясь к очередной словесной дуэли или чему-то худшему.
Он наклонился, сокращая дистанцию до минимума, и его разноцветные глаза принялись изучать моё лицо с такой пристальностью, будто пытались прочесть самую потаённую мысль.
— Да что такое?! — не выдержала я, и голос прозвучал резче, чем я планировала.
— Тебе понравилось вчера? — его вопрос повис в воздухе, тихий и прямой. — Это была не имитация?
Слова обожгли меня, как раскалённое железо.
Понравилось? Как можно было спрашивать о таком после всего?
Но отрицать физиологическую правду, тот дикий, стыдный отклик моего собственного тела, было уже бессмысленно.
— Что?! Нет! — вырвалось у меня сначала по инерции, но потом я с силой выдохнула.— Не имитация. Всё понравилось.
Он выпрямился, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Затем, с тем же раздражающим спокойствием, он снова поправил свой член через ткань брюк.
— Хочешь ещё? А то у меня член стоит, — его голос прозвучал ровно, без намёка на смущение, будто он предлагал чашку чая.
— Нет, — фыркнула я, отворачиваясь. — Сам справляйся.
— Ладно, — просто согласился он, без разочарования.
Мы зашли внутрь виллы.
Пространство было выдержано в традиционном японском стиле — минимализм, натуральное дерево, раздвижные перегородки. Амадо прошёл в гостиную и опустился на низкий диван. И тогда, без лишних церемоний, он расстегнул брюки, достал свой напряжённый член и начал медленно, почти лениво, дрочить.
Господи!
— Да фу же! — я закатила глаза с преувеличенным отвращением, хотя внутри всё ёкнуло от этой наглой демонстрации.
Я резко развернулась и направилась прочь, в сторону, которая, как я предположила, должна была быть кухней.
Не знаю зачем. Тут же вовсе нет еды.
Но мне нужно было просто уйти. Уйти от этого вида, от этого ощущения, что я стала свидетелем чего-то слишком интимного и в то же время нарочито выставленного напоказ.
Я остановилась посреди пустой, стерильной кухни, упираясь ладонями в холодную столешницу, и пыталась отдышаться, пока из гостиной доносились тихие, ровные звуки его самоудовлетворения.
Выдохнув, я вернулась в гостиную минут через десять.
Он уже не дрочил, сидел на том же диване, уставившись в телефон, с абсолютно невозмутимым видом, будто ничего и не происходило.
Мой живот заурчал, громко и требовательно, нарушая тишину.
— Я есть хочу, — заявила я, не в силах игнорировать голод.
Он поднял на меня взгляд, и на его губах появилась акулья улыбка.
— Скоро будет.
Я с неохотой опустилась на диван рядом с ним, сохраняя дистанцию.
Он, не говоря ни слова, достал из кармана баночку с мазью.
— Давай бедро, — коротко бросил он.
Я вздохнула, сняла шорты, а затем осторожно размотала старые бинты. Метка-петля всё ещё была красной и воспалённой. Скоро, ну как скоро. Наверное, через месяц заживёт и там останется шрам.
Напоминание, которое я буду носить всегда.
Он нанёс мазь прохладными пальцами, его прикосновение было быстрым и деловым. Затем взял новый рулон бинта и аккуратно наложил свежую повязку.
Закончив, он поднял на меня взгляд. Прежде чем я успела что-либо сказать, он наклонился и поцеловал меня в губы. Быстро, но настойчиво.
Я быстро отстранилась.
— Нет.
— Что «нет»? — он приподнял бровь с наигранным непониманием.
— Никакого секса, — твёрдо сказала я.
Он усмехнулся.
— Ты думаешь, я настолько извращенец?
— Ты только что дрочил прямо здесь! — воскликнула я, указывая на диван.
— Это делают все, — пожал он плечами с преувеличенной невинностью. — А я просто, блять, хотел тебя поцеловать. Без всякого подтекста.
Он снова наклонился и прижался губами к моим, игнорируя мой протест.
Я нахмурилась, когда его язык грубо провёл по сомкнутым зубам, требуя доступа. Я оставалась неподвижной, не отвечая, но и не отталкивая его, застыв в этом знакомом, унизительном состоянии — между сопротивлением и вынужденным принятием.
— Ну же, — он ещё раз поцеловал меня, и его язык снова упёрся в сомкнутые зубы, настойчиво скользя по эмали. — Дай мне то, чего я хочу.
— Нет, — прошептала я.
— Астра, — его голос стал тише.
— Нет.
Он отстранился на сантиметр, и его разноцветные глаза пристально впились в мои. В них не было привычной насмешки или злости — лишь странная, почти болезненная напряжённость.
— Дай мне поцеловать тебя, — прошептал он, и в этом шёпоте прозвучала неподдельная, оголённая мольба.
— Нет.
Он смотрел мне в глаза, и я видела, как его губы чуть поджались. И странное дело — мне показалось, будто в этих разноцветных глазах мелькнула настоящая боль.
Боль?
Мне тоже было больно.
Неприятно?
Мне тоже было неприятно до тошноты.
Но в его взгляде было что-то ещё — отчаянная, почти детская ярость от невозможности получить то, что он требовал.
— Дай, — издал он что-то низкое, похожее на рык, но пропитанное мольбой. — Дай мне, блять, свой чёртов поцелуй.
В его голосе была такая нужда, что на секунду я онемела.
— Нет.
Он резко встал, как будто его подбросило пружиной. Ярость исходила от него почти осязаемыми волнами, искажая черты его обычно насмешливого лица.
Он начал метаться по залу, его шаги были резкими, отрывистыми, словно хищник в клетке.
Затем он развернулся и накинулся на меня — не с кулаками, а с тем же неистовым требованием.
— Дай мне, блять, тебя поцеловать! — его крик прозвучал громко, сорвавшись с самых глубин его существа.
Он схватил моё лицо, его пальцы впились в челюсть с такой силой, что заставили мышцы ослабнуть, принудительно разомкнув мои сжатые зубы.
Его дыхание было горячим и прерывистым, глаза горели мрачным, почти безумным огнём.
Он поцеловал меня. Его язык грубо вторгся в мой рот, подавляя любое сопротивление. Из его груди вырвался низкий, сдавленный стон — звук, полный ярости, отчаяния.
Я боролась.
Мои руки упёрлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть, ноги вырывались из его хватки.
Он продолжал целовать меня с той же неистовой силой, словно пытался не просто взять, а поглотить, стереть границы между нами в этом акте насильственного слияния.
Воздух выл в ушах, смешиваясь с звуком нашего тяжёлого дыхания и этим душераздирающим стоном, который, казалось, рвал его изнутри.
— Ответь мне на поцелуй, — прошептал он, и его слова прозвучали прямо в мои губы, влажные и горячие.
Я подняла взгляд и встретилась с его глазами.
Они были стеклянными, пустыми, словно у безумца, а белки покраснели от напряжения.
Страх сжал моё горло ледяной рукой. Это был не тот страх, что заставляет бороться, а тот, что парализует, заставляя подчиниться, чтобы выжить.
Мои губы дрогнули, а затем начали двигаться в унисон с его безжалостным ритмом.
Он издал глухой, торжествующий звук и прижал меня к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание.
Его рука обхватила мою шею, большой палец легонько, почти нежно, принялся гладить пульсирующую вену. Вторая его рука легла мне на щеку, фиксируя моё лицо в положении, удобном для этого вымученного, пугающего поцелуя.
— Амадо, — промычала я ему прямо в рот, когда его язык снова настойчиво проскользнул внутрь, заполняя всё пространство. — Отвали.
— М-м-м, — выдохнул он с низким, похожим на ворчание звуком, и погрузился ещё глубже, будто пытаясь достать до самой моей души.
Я попыталась оттолкнуть его.
— Амадо!
— Да что? — он чуть отстранился, его дыхание, горячее и прерывистое, смешалось с моим.
— Хватит этого насилия.
Вместо ответа, он медленно провёл рукой по моей щеке, его пальцы были удивительно нежными после грубости поцелуя. Он наклонился и коснулся губами другой моей щеки, затем оставил лёгкий, почти воздушный поцелуй на виске.
Я зажмурилась, чувствуя, как по телу разливается противоречивая волна — облегчение от прекращения борьбы и страх перед этой внезапной, неуместной лаской.
— Прекрати, — сказала я тихо, почти шёпотом, но он лишь продолжил целовать мою щеку, его губы были тёплыми и влажными.— Я есть хочу... — промямлила я, уже почти не обращая внимания на эти настойчивые прикосновения. Голод и усталость брали верх. — Ты же сказал, что еда скоро приедет.
— Она уже скоро будет, — прошептал он липким, соблазняющим шёпотом прямо у моего уха, но не отрывался от моей кожи, будто еда и мои потребности были лишь фоном для его одержимости.
Амадо резко развернулся и опустился на диван, с силой усадив меня к себе на колени.
Я резко вскрикнула от боли — его движение отозвалось резким уколом в заживающем бедре.
— Тихо, — прошептал он, но это не было утешением.
Его губы тут же прильнули к моей шее, оставляя влажные, горячие следы. Его дыхание участилось, стало прерывистым и громким в тишине комнаты. Он прижимал меня к себе так плотно, что через тонкую ткань моих шорт я отчётливо чувствовала твёрдый, напряжённый бугорок его члена, упирающийся в мою промежность.
— Амадо, хватит, — это уже был не протест, а животный рык, полный отчаяния и ярости.
Я попыталась оттолкнуться, упереться ладонями в его грудь, но его руки, обвившие мою талию, были как стальные обручи.
Он оторвался от моей шеи и поднял на меня взгляд. Его разноцветные глаза были с странным, нездоровым блеском.
— Это ненормально.
— В мафии нет ничего нормального, Астра, — парировал он, его губы скользнули по моей ключице. — Здесь нет места для твоих иллюзий.
— Я твою мать есть хочу! — голос мой сорвался, в нём смешались голод и отчаяние. — А ты меня пытаешься трахнуть, когда я не ела ничего нормального! И ты тоже! Разве ты не хочешь, блять, есть?
— Я хочу тебя, — прошептал он, и его слова обожгли кожу. — Еда может подождать.
— А я не хочу тебя, — выдавила я.
В этот момент дверь распахнулась. В комнату вошли его люди, неся подносы с едой.
Аромат донёсся до меня, и желудок сжался от мучительного спазма.
Я рванулась, пытаясь подняться, но его руки, лежащие на моих бёдрах, впились в кожу, пригвоздив меня к месту с железной силой.
— Там привезли еду! — почти взвыла я, указывая взглядом на входящих.
— Ешь на мне, — его приказ прозвучал ровно, без возражений.
— Нет!
— Да, — он наклонился ближе, и его голос приобрёл опасную мягкость. — Я тебе говорю, чтобы ты ела на мне.
Он лениво подозвал одного из людей движением пальцев. Тот безмолвно подошёл и протянул мне тарелку с едой.
Я взяла её.
В этот момент все принципы и гордость отступили — я хотела есть.
Я принялась есть, не глядя на него, сосредоточившись на том, чтобы утолить голод.
Кто-то из его людей налил мне стакан сока, и я сделала большой глоток, чувствуя, как прохлада разливается по измученному горлу.
Но одно не давало мне покоя, заставляя кожу покрываться мурашками.
Амадо не отрывал от меня взгляда. Он не смотрел на еду, не смотрел по сторонам. Он смотрел на меня. На то, как я жую, как я глотаю, как я подношу стакан к губам.
Его разноцветные глаза были прикованы к каждому моему движению с таким интенсивным, почти хищным вниманием, что есть становилось невыносимо.
Извращенец.
Мысль пронеслась с новой силой.
Ему доставляло удовольствие не просто обладать мной физически, но и наблюдать за самыми базовыми проявлениями моего существования.
— Ты была на горячих источниках? — его вопрос прозвучал неожиданно, нарушая тяжёлую тишину, в которой был слышен лишь стук моих вилок о тарелку.
— Откуда? — я фыркнула, прожевывая кусок. — Я и в Японии-то никогда не была. Это первый раз.
— Хочешь? Можем съездить.
Я на мгновение задумалась, но тут же нахмурилась.
— А моё бедро? — я указала взглядом на повязку.
— Почему тебя это волнует? — он выглядел искренне удивлённым.
— Разве с ним ничего не будет? Вода, инфекция...
— Нет, — он коротко покачал головой и, неожиданно нежным жестом, вытер салфеткой уголок моего рта, где осталась капля соуса. — Может, чуть пожжёт, и всё. Так ты хочешь на горячие источники?
Горячие источники.
Я буду голой? Или не голой?
Кто его знает, как там принято купаться.
— С условием.
Уголки его губ дрогнули в лёгкой, опасной улыбке.
— Попробуй.
— Что?
— Ну, попробуй поставить мне условия.
Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.
— А я поставлю. Условия таковы — ты ко мне не пристаёшь. Никаких прикосновений. Никаких намёков. Мы просто едем и купаемся. Как обычные люди.
— Обычные люди? — он громко, почти цинично рассмеялся. — Тебе самой не смешно? Астра, ты выросла в мафии. Ты никогда не была и не будешь «обычным» человеком. И прикасаться к тебе я даже не думал. — Он сделал паузу, и его взгляд стал тяжёлым, предвещающим угрозу. — Но если ты настаиваешь...
— Нет! — резко оборвала я его.
— У тебя будет, кроме твоего проклятого «нет», другой ответ? — он проворчал с внезапной злобой, и его пальцы сжали моё бедро чуть сильнее. — Ты меня уже раздражаешь со своим вечным «нет».
— Никогда ты не услышишь от меня «да», — прошипела я, впиваясь в него взглядом.
— Вчера услышал, — парировал он с холодной уверенностью.
Жар стыда и гнева залил моё лицо.
— Это было не «да»! — выкрикнула я. — Это было «прими это, чтобы выжить, потому что другого варианта ты мне не оставил»!
— Завтра на источники, — отрезал он. — Не буду я к тебе прикасаться.
— Спасибо, — я скорчила едкую, неблагодарную рожицу и резко поднялась с его коленей.
Резкое движение отозвалось болью в бедре, я пошатнулась, едва не упав, но силой воли удержала равновесие.
Он не стал меня ловить, лишь наблюдал с тем же невозмутимым выражением, будто моя борьба с гравитацией была просто ещё одним неинтересным спектаклем.