9. Близость.
Мы сели в ожидающую машину, и я тут же скрестила руки на груди, демонстративно развернувшись к окну. Городские огни плыли за стеклом, но я их не видела, видя лишь отражение собственного унижения.
— Ты серьёзно собирался трахнуть меня в сквере? Перед всеми? — спросила я, не отрывая взгляда от ночного Токио, и голос прозвучал приглушённо, но ядовито.
— Нет, — спокойно ответил он. — Припугнул.
Это спокойствие, эта лёгкость, с которой он играл моими нервами, стали последней каплей.
Я резко развернулась и с тихим рыком набросилась на него с кулаками, молча, отчаянно колотя по его груди и плечам.
Он не сопротивлялся. Вместо этого он застонал.
Тихо, прерывисто, с придыханием — точь-в-точь как человек в момент секса.
— Ты что делаешь? — прошептала я, замирая с занесённым для очередного удара кулаком, ошеломлённая и сбитая с толку.
Он открыл глаза, и в его разноцветном взгляде плясали смесь насмешки и чего-то тёмного, возбуждённого.
— Представляю, как ты меня бьёшь, когда я с силой вхожу в тебя, — прошептал он хрипло, и его пальцы медленно, почти ласково провели по моей щеке.
— Ты ебнутый, — я с силой сбросила его руку с моей щеки и отодвинулась к самому краю сиденья, прижимаясь к дверце. — Даже бить тебя теперь не хочется.
Вместо ответа его пальцы потянулись к пряжке его брюк. С лёгким щелчком он расстегнул их, а затем и молнию.
Я замерла, не в силах поверить в то, что происходит.
Он достал свой член, уже наполовину возбуждённый, и начал медленно, почти лениво дрочить прямо передо мной, в полумраке салона машины.
Его взгляд не отрывался от моего лица, ловя каждую эмоцию — шок, отвращение, парализующее непонимание.
Он показывал мне, что его тело, его желания, его безумие — это часть моего мира теперь, и от этого не спрятаться даже здесь, в движущейся машине.
— Прекрати, — прошептала я, содрогаясь и отворачиваясь.
В ответ он лишь ускорил движения своей руки. Затем его свободная рука потянулась к моей промежности, пытаясь нащупать меня через ткань платья.
— Нет! — резко крикнула я.
И тут же, блять, водитель... Господи.
Я на мгновение забыла о его присутствии.
Амадо, словно по волшебству, тут же убрал руку и спокойно застегнул штаны, как будто ничего и не происходило.
В этот самый момент машина плавно остановилась у подножия высотного здания.
Мы вышли.
Я шла, стараясь держаться от него как можно дальше, чувствуя, как меня трясёт от смеси ярости и унижения.
От этого конченого извращенца.
Мы поднялись на лифте в пентхаус.
Амадо, едва переступив порог, скинул с себя пиджак и рубашку, оставаясь полуобнажённым в брюках, разулся и развалился в кресле, уткнувшись в телефон.
— А, блять, тебе надо помазать, — бросил он, не отрывая взгляда от экрана. — Открой шкафчик, там одежда для тебя. Сходи в душ, затем я тебе помажу бедро.
Я, словно под гипнозом, побрела в спальню, открыла указанный шкаф. Внутри висели простые шорты, футболки и сложенное свежее бельё.
Взяв первый попавшийся комплект, я направилась в ванную.
Раздевшись, я включила воду, осторожно сняла старую повязку и встала под душ, стараясь, чтобы струи не били прямо в заживающее бедро. Вода смыла пот, грязь и часть напряжения.
Я быстро надела чистое бельё, шорты и футболку, промокнула волосы полотенцем и вышла обратно в зал.
Амадо уже ждал, вертя в руках баночку с мазью. Я молча села на край дивана. Он присел передо мной на корточки, положив на пол бинт.
— Шорты сними, — коротко приказал он.
Я, не глядя на него, стянула шорты, оставшись в одних трусах. Его пальцы, холодные от крема, легли на кожу, и я снова почувствовала тот странный, противоестественный контраст — жестокость и эту показную, извращённую заботу.
Амадо аккуратно наложил новый бинт, его движения были точными и безличными. Затем он поднял на меня взгляд.
Я резко отвернула голову, уставившись в стену, но чувствовала его пристальное внимание на себе.
Внезапно его губы коснулись моей ляжки, чуть выше края повязки. Прикосновение было мягким, но от него по коже побежали мурашки.
— Нет, — сипло сказала я, сжимая пальцы в кулаки.
— Почему это? — прошептал он, и его тёплое дыхание обожгло кожу на моём бедре.
— Потому что нет.
Он не остановился. Его губы скользнули выше, по коже, оставляя лёгкий, влажный след. Они дошли до тазовой кости, а затем до пупка, даже через ткань футболки я чувствовала их жгучее прикосновение.
— Амадо, нет, — я попыталась оттолкнуть его, но моя рука встретила сопротивление.
Он мягко, но неумолимо взял мою руку, прижал её к своей груди и поднёс к своим губам.
Сначала он поцеловал ладонь — медленно, почти благоговейно. Затем перевернул руку и прикоснулся губами к тыльной стороне, к тонкой коже запястья. А потом. чуть укусил. Не больно, но достаточно, чтобы я вздрогнула и попыталась дёрнуть руку.
Он снова переместился губами на мой живот, поднимаясь всё выше, к рёбрам, игнорируя мои протесты.
— Ну, я же сказала нет! — голос сорвался на крик, я отчаянно пыталась оттолкнуть его, но его тело было непробиваемой стеной.
— Тише, — прохрипел он, и его губы, влажные и горячие, нашли мой сосок через тонкую ткань футболки.
— Амадо! — я задергалась, пытаясь вывернуться, но его хватка лишь усилилась.
В следующее мгновение он подхватил меня на руки и понёс в сторону спальни.
Я превратилась в бьющееся, отчаянное существо. Я била его по спине и плечам, кусала, куда могли достать зубы, царапалась, делала совершенно всё, блять, что могло прийти в голову загнанному в угол зверю.
Но он нёс меня, словно не замечая моих ударов, его шаги были твёрдыми и неумолимыми.
Дверь в спальню приближалась, как вход в камеру.
— Нет, пожалуйста! Зачем ты делаешь это насильно? — мой голос был полон отчаяния, но он не слушал, будто мои слова были для него пустым звуком.
Он уложил меня на живот, своим весом прижимая к матрасу, не дав мне ни малейшего шанса подняться. Одной рукой он задрал мою футболку, обнажая спину и бедра, а другой достал из тумбочки смазку, он снял с меня трусы.
Я почувствовала, как холодная жидкость потекла по моей промежности, и содрогнулась от отвращения.
Затем послышался звук расстегивающейся ширинки, шуршание ткани — его брюки и боксеры упали на пол. Он вошёл в меня резко и глубоко, прижимая своим телом к кровати.
Мои руки он схватил своими, переплетая наши пальцы в замок, лишая последней возможности сопротивляться.
Я уткнулась лицом в матрас, чувствуя, как жгучие слёзы унижения заливают щёки. Каждый его толчок был напоминанием о моей беспомощности, о том, что я — всего лишь вещь в его руках.
Унизительно.
Как это блять унизительно.
— Астра, скажи, как ты хочешь, — его голос прозвучал прямо у уха, хриплый от напряжения. — Медленно? Нежно? Быстро? Грубо?
— Никак, — выдавила я, вжимаясь лицом в простыню, пытаясь отстраниться от происходящего, от этого тела, которое больше не чувствовалось моим.
— Скажи, — он повторил требовательно, и его бёдра с силой ударили в меня снова, заставляя всё внутри сжаться от боли и неприятия.
— Никак! — выдохнула я снова.
— Скажи, — прошептал он уже по-другому, упираясь лбом между моих лопаток, и в его голосе внезапно прозвучала не просто настойчивость, а какая-то странная, извращённая мольба. — Как ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?
Он освободил одну руку, и его пальцы медленно, почти ласково провели по моей талии.
— Я могу быть нежным.
Затем он замедлил свои движения, став почти невыносимо размеренным.
— Могу быть медленным.
Пальцы его второй руки легли на мою шею, не сдавливая, но обещая.
— Могу быть грубым.
И затем он резко ускорился, его бёдра забили в такт бешеному пульсу, заливая всё тело волной огня.
— Могу быть быстрым.
Он снова замер, его дыхание обжигало кожу на моей спине.
— Выбирай, Астра.
— Нежно, — прошептала я, и это слово вырвалось от безысходности.
Он замер на мгновение, будто проверяя, не показалось ли ему. Затем его тело расслабилось, давление ослабло. Рука с моей шеи убралась, а та, что лежала на талии, начала медленно, почти робко водить по коже.
Его толчки стали плавными, глубокими, но без той разрушительной силы, что была секунду назад.
Он опустил голову, и его губы коснулись моего плеча — не как захватчик, а с какой-то странной, неуместной нежностью.
Всё внутри меня кричало от протеста, но физически это действительно было менее болезненно. Менее унизительно.
И в этом заключалась самая страшная часть — он давал мне иллюзию выбора, иллюзию контроля, чтобы заставить меня принять то, от чего я не могла отказаться.
— Какую позу ты хочешь? — прошептал он, не прекращая своих медленных, теперь уже почти нежных толчков. — Есть поза называется «треугольник».
О господи. Я буду лежать на спине, одну ногу вытянув, а другую согнув в колене. Он сядет передо мной, поставив одну свою ногу за мою вытянутую и держа меня рукой за согнутую. Поза, дающая ему глубокий доступ и полный контроль.
— Либо же «звезда», — добавил он таким же интимным шёпотом, от которого по коже побежали мурашки. — Что ты хочешь?
Звезда? Я такую вообще не знала. Неизвестное пугало, но «треугольник» был слишком унизителен своим символизмом.
— Звезду, — прошептала я, выбирая меньшее из двух зол.
Амадо немедленно вышел из меня. Его руки перевернули меня на спину с пугающей лёгкостью.
Одну мою ногу он согнул в колене, вторую оставил выпрямленной. Сам он устроился между моих ног, буквально переступив через ту, что была выпрямлена. Затем он откинулся назад, опираясь на прямые руки, его тело образовало над моим арку.
Поза и правда напоминала звезду — он в центре, а я, раскинутая под ним, её лучи. Он снова вошёл в меня, и этот угол был другим, более глубоким и неожиданным.
Его взгляд не отрывался от моего лица, ловя каждую мою реакцию на эту новую, странную близость.
Он стал двигаться нежно, почти медитативно. Его рот чуть приоткрылся, дыхание стало ровным, но глубоким.
Эти разноцветные зрачки, обычно полные насмешки или безумия, сейчас были пристальными и пустыми.
Это был самый жуткий момент — не грубость, не насилие, а эта тихая, сосредоточенная интенсивность.
Он словно изучал каждую мою судорогу, каждый вздох, каждый неуловимый трепет ресниц, пытаясь прочитать в них что-то, что знал только он.
Он снял с меня полностью футболку, не прекращая своих движений. Ткань мягко соскользнула с тела, оставив кожу обнажённой и уязвимой под его пристальным взглядом.
— Хочешь, чтобы я ускорился? — его голос прозвучал низко, нарушая тяжёлую тишину.
Я закрыла глаза, чувствуя, как каждый его неспешный толчок отзывается эхом во всём моём измученном теле.
Ускорение означало бы возвращение к боли, к насилию, к тому, от чего эта странная, неестественная нежность хоть как-то защищала.
— Нет, — прошептала я, почти не слышно. — Пусть будет так.
Он не сказал ни слова, но его тело ответило. Он плавно сменил позу, перейдя в «треугольник». Его движения оставались такими же размеренными, но угол изменился, став глубже, более настойчивым.
Затем он протянул руку, взял подушку и аккуратно подложил её мне под голову.
Чтобы мне было удобно?
Этот простой, почти бытовой жест в середине всего этого кошмара показался самым сюрреалистичным и пугающим проявлением его безумия.
Амадо продолжал двигаться, его тень колыхалась на стене.
И тогда, против моей воли, из горла вырвался тихий, сдавленный стон.
Он чуть замер, его взгляд на мгновение стал острее, будто он поймал долгожданную ноту в этом диссонансе.
Затем он продолжил, и в его ритме появилась едва уловимая уверенность, удовлетворение.
— Я могу тебе помогать пальцами, — проговорил он, и его голос, низкий и ровный, нарушил тяжёлую тишину, нарушаемую лишь звуком нашего дыхания.
Мозг с трудом обработал эти слова.
— Что? — вырвалось у меня, и в голосе прозвучало неподдельное, ошеломлённое недоумение.
— Говорю, что могу подрочить тебе одновременно, — повторил он, и в его тоне не было ни смущения, ни похабности, лишь холодная, аналитическая констатация. — Если ты не кончаешь от одного лишь проникновения. Чтобы тебе тоже было приятно.
Последнее слово он произнёс с лёгкой, насмешливой интонацией, будто понимал всю чудовищную нелепость этого предложения.
— Так ты хочешь? — он выгнул бровь, и в его разноцветных глазах смешались любопытство и вызов. — Ты кончаешь от проникновения или только от клитора?
— Тебе обязательно такие вопросы задавать? — голос мой дрогнул от возмущения и смущения.
Это было слишком интимно, слишком откровенно, даже на фоне всего происходящего.
— Мне же надо узнать, как делать тебе приятно, — ответил он с убийственной логикой, как будто мы были любовниками, а не палачом и жертвой.
Я закрыла глаза, чувствуя, как жар заливает щёки. Сопротивляться было бесполезно, а подчинение казалось единственным способом пережить это.
— Помогай, — прошептала я, сдаваясь.
— Получается, от члена ты не кончаешь, — констатировал он, и в его голосе прозвучала странная удовлетворённость, будто он разгадал важную загадку.
— Я не знаю, — честно призналась я, чувствуя, как ещё больше краснею.
В моей жизни не было места для таких исследований.
— Даже так, — он чуть улыбнулся, и его пальцы, тёплые и уверенные, начали водить медленные, целенаправленные круги по моему клитору.
Прикосновение было умелым, но безличным, как работа механика с деталью.
— Можешь ускориться, — сказала я, сама не веря, что эти слова срываются с моих губ.
Но тело, преданное адреналином и его настойчивыми пальцами, требовало хоть какого-то разрешения, хоть какой-то точки, чтобы это прекратилось.
— Могу ли я позу изменить? — спросил он, и в его голосе не было торжества, лишь та же методичная собранность.
— Да, — прошептала я, отдаваясь на волю этого абсурдного течения.
Он вышел из меня, взял подушку и аккуратно подложил её мне под бёдра, приподняв таз. Затем раздвинул мои ноги шире и снова вошёл. Теперь он двигался нежно, но уже с нарастающей скоростью, а его палец продолжал свою точную, неумолимую работу.
Стон снова вырвался из меня, когда он ускоренным движением ударил в какую-то чувствительную точку внутри.
Чёртовы его пальцы довершали дело, выводя меня из равновесия.
— Ты можешь не сдерживаться, — сказал он, его голос прозвучал приглушённо из-за шума крови в ушах. — Если тебе приятно, то можешь кричать. Мне нравится.
— Нет, — выдавила я, сжимая зубы, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля.
— Ты стесняешься? — его вопрос прозвучал с искренним, почти детским любопытством, которое в этой ситуации казалось самым извращённым.
— Отстань. Просто делай своё дело.
Он остановился.
— Нет, — повторил он моё же слово, и в его голосе зазвучала твёрдая, не терпящая возражений нота. — Ты не отдаёшь приказы. Ты просишь или объясняешь. Скажи, почему я должен продолжать, если ты не хочешь дать мне то, что мне нравится?
— Почему я должна трахаться с тобой, когда ты берёшь меня силой? — выдохнула я, и в голосе слышалась не злость, а усталая горечь.
— Тебя не волновало это несколько минут назад, — парировал он холодно. — Отвечай на вопрос. Почему я должен продолжать, если ты не хочешь дать мне то, что мне нравится?
Я смотрела ему в глаза.
Потому что иначе он может сделать больно?
Он и так это делал.
Потому что он может остановиться и оставить меня в этом унизительном состоянии незавершённости?
Возможно, но главная причина была в том, что моё собственное тело предавало меня, требуя разрешения от того, кто его мучил.
— Потому что... — я замолчала, ненавидя себя за эти слова. — Потому что я хочу, чтобы ты продолжал.
— Ты хочешь, чтобы я тебя нормально трахнул? — переформулировал он вопрос.
Я сузила глаза, пытаясь прочитать его.
Что он подразумевал под «нормально»? Без унижений? Без этой игры в вопросы и ответы?
— Возможно, — осторожно произнесла я, не желая давать ему полную власть.
— Астра, — его голос внезапно стал мягче, почти усталым. — Отвечай нормально.
В этом «нормально» была капля чего-то человеческого, чего-то, что прорвалось сквозь его манипуляции.
— Да, — прошептала я, опуская взгляд.
Это было признанием не только его власти, но и моего собственного, тёмного и запутанного, участия в этом акте.
— Как ты хочешь, чтобы я это сделал? — его вопрос повис в воздухе, густом от напряжения. — Как и было? Или чтобы я взял всё в свои руки?
Он предлагал мне выбор там, где его по определению не могло быть.
— Как было, — прошептала я.
— Значит, не сдерживай себя, — его голос приобрёл странную, почти гипнотическую интонацию. — Расслабься. Отключи сейчас свой мозг, своё упрямство. Просто почувствуй.
И он снова начал двигаться, возвращаясь к тому же размеренному, глубокому ритму. Его палец возобновил свои точные круги, но теперь без требования отчётности.
Забыть, кто он, кто я, и почему это происходит.
Амадо выпрямился, его движения стали увереннее, властнее. Он закинул одну мою ногу себе на плечо, и я, почти на автомате, отодвинула вторую в сторону, открываясь ему ещё больше.
Он продолжал двигаться, а его рука, не прекращая, выписывала круги на моём клиторе, доводя до исступления.
Новый стон сорвался с моих губ — громче, откровеннее, — и на этот раз я не пыталась его подавить. Амадо смотрел на меня, и его взгляд был уже не изучающим, а поглощающим.
Он впитывал каждую мою реакцию, каждый звук, и его собственный рот снова приоткрылся в беззвучном стоне.
Он наклонился, и его губы коснулись моих. Сначала это было просто прикосновение, вопрос, пробующий, отвечу ли я. Он отстранился на сантиметр, его глаза вопросительно заглянули в мои. А затем поцеловал снова — глубже, настойчивее и я ответила.
Моя рука сама нашла его плечо, пальцы впились в напряжённые мускулы, в то время как другая легла на его шею, ощущая горячую кожу и учащённый пульс. Поцелуй из робкого прикосновения превратился во что-то ненасытное, влажное, глубокое.
Наши языки сплелись в отчаянном танце, в котором уже не было места ни злости, ни сопротивлению, лишь странная, пугающая близость.
Он оторвался на мгновение, его дыхание было тяжёлым и прерывистым.
— Я могу ещё ускориться, — прошептал он прямо в мои губы, его слова смешались с нашим общим дыханием. — Стану чуть грубым. Хочешь?
В этот миг, с разумом, затуманенным ощущениями и этой новой, извращённой связью, я не могла думать ни о чём, кроме продолжения.
— Да, — выдохнула я, и мой ответ прозвучал как стон, полный стыда и неподдельного желания.
Амадо стал чуть грубым. Его движения, прежде плавные, теперь обрели резкую, почти животную интенсивность.
Он выскользнул из меня, и в следующее мгновение его руки перевернули меня на живот, заставив встать на колени.
Прежде чем я успела опомниться, он мощно поднял моё тело, обхватив одной рукой под грудью, а другой — за больное бедро, и с силой вошёл в меня сзади.
Мы замерли в вертикальном положении, я, почти невесомая в его хватке, инстинктивно откинула голову ему на плечо, ища хоть какую-то опору в этом водовороте.
Затем его рука, лежавшая на моей груди, медленно поползла вверх и сомкнулась на моей шее — не сдавливая, но ощутимо, напоминая, кто здесь хозяин каждого моего вздоха, каждого биения сердца.
Его вторая рука, скользнув с моего бедра, устремилась вниз, и пальцы вновь обрели мою истёртую плоть, выписывая на ней те же безжалостные круги.
Он начал двигаться во мне — резкие, глубокие толчки, от которых всё внутри сжималось и плавилось.
Я застонала, и он в ответ прижался губами к моему виску, его дыхание обжигало кожу.
Он входил в меня быстро и грубо, и я чувствовала, как нарастает знакомое, неумолимое давление, грозящее вот-вот разорвать меня изнутри.
Я была на грани, готовая взорваться, и он, казалось, почувствовал это каждой клеткой своего тела.
Тогда он убрал пальцы.
Я нахмурилась, недоумение и разочарование пронзили меня острее любой боли. Я посмотрела на него через плечо, но он лишь продолжил двигаться, его член теперь был единственным источником этого безумия.
Волна, которую я ждала от его пальцев, пришла от него самого. Стон, дикий и неконтролируемый, вырвался из моих губ. Меня выгнуло в дугу, всё тело затряслось в судорогах оргазма, такого сильного, что мир на мгновение померк.
Я кончила без пальцев.
Только от него.
Он вышел из меня, и в тот же миг я почувствовала тёплую пульсацию на своей коже — он кончил мне на ягодицы, его семя разлилось горячими полосами.
Его рот всё ещё был прикован к моему виску, губы плотно прижаты к коже, будто он впитывал последние отголоски моего трепета через неё.
Он, тяжело дыша у меня за спиной, я, всё ещё дрожащая от отзвуков собственного потрясения, чувствуя, как его сперма медленно стекает по моим бедрам.