8. Слом
Я смотрела ему в глаза, пытаясь найти хоть намёк на шутку, но видел только сталь и непоколебимую решимость.
Что за херня вообще происходит?
— Решила? — его вопрос повис в воздухе, ультиматумом.
Сжав зубы, я с силой толкнула дверцу и вышла на улицу. Ноги коснулись холодного, мокрого от недавнего дождя асфальта.
Я не успела сделать и шага, как дверь захлопнулась, и машина рванула с места, растворившись в потоке машин.
И я осталась стоять.
Босая. В незнакомом городе. В чужой стране. В одном платье. С ноющим бедром и пустотой внутри, которая стремительно заполнялась леденящим ужасом.
И что мне сейчас делать?
Вопрос ударил в висок с новой силой, острой и беспощадной.
Я медленно повернулась на месте, и мир поплыл перед глазами — слепящие неоновые иероглифы, поток незнакомых лиц, гул чужой речи.
Куда мне идти?
Спросить дорогу? На каком языке?
Я не знаю японский.
Английский? В паре кафе, может быть, поймут пару фраз.
Но что я скажу?
«Меня выкинул из машины психопат, помогите»?
Засмеют или отвезут в полицию. А там вопросы, документы, которых у меня нет. И в конце концов — депортация обратно в Испанию.
Прямо в руки к Саморано. На верную смерть.
У меня даже блять денег нет!
Ком подкатил к горлу — горячий, плотный, душащий.
Я сделала шаг. Холодная влага асфальта обожгла босые ступни. Ещё шаг. Боль в бедре отозвалась тупым укором.
Я была никем.
Ничьей.
Призраком в ослепительном городе, который даже не подозревал о моём существовании.
На меня, конечно же, смотрели.
Взгляды коренных жителей скользили по мне с вежливым, но непреодолимым безразличием, быстро отводились, словно я была пятном на безупречном полотне их города.
Туристы пялились откровеннее — их глаза расширялись при виде босой, хромающей девушки в одном лишь платье посреди Токио.
Я читала в их взглядах любопытство, жалость, а иногда и лёгкое отвращение.
За что мне всё это?
Вопрос жёг изнутри.
Я шла, и с каждым шагом он отдавался эхом в пустоте, что зияла внутри.
В чём я провинилась?
Перед кем? Перед Саморано, который требовал слепого повиновения и видел во мне лишь расходный материал? Перед Амадо, который, казалось, наказывал меня за то, что я вообще дышу? Или перед самой собой — за то, что когда-то согласилась на эту жизнь, за то, что не сбежала раньше, за то, что позволила им всех себя сломать?
Я не находила ответа. Была лишь бессмысленная жестокость кармы, обрушившейся на меня всей своей тяжестью.
Я была песчинкой, затерянной в гигантском механизме, который молол её в пыль, не спрашивая и не объясняя.
Дошла я до небольшого сквера, мои ноги горели от боли. Увидев свободную лавочку, я почти рухнула на неё.
Рядом сидели двое — пожилая пара.
Они бросили на меня быстрый, оценивающий взгляд, перешептались и почти сразу поднялись и ушли, демонстративно отряхивая одежду.
Было очень неприятно. Укол унижения пронзил глубже, чем холод асфальта.
Я ведь не какой-то бомж.
Хотя сейчас являла собой именно такую картину.
Не успела я оправиться от этого чувства, как ко мне подошёл молодой мужчина в аккуратном пальто, с умными глазами за очками.
— Извините, вы говорите по-английски? — спросил он почти без акцента.
— Да, — кивнула я, с лёгким недоверием хмурясь.
— Могу я задать вам личный вопрос? — его тон был вежливым, но настойчивым.
— Конечно, — выдохнула я, чувствуя, как нарастает усталость.
— Почему вы без обуви? И вообще выглядите так, словно вас выкинули.
Горькая усмешка сама сорвалась с моих губ.
— Так и есть. Один придурок решил меня наказать и просто выкинул из машины.
Парень без лишних слов достал из портфеля кожаный кошелёк и протянул мне несколько купюр.
— Возьмите. Тут, правда, немного, но на еду и воду хватит.
— Я не могу принять, — прошептала я, отводя взгляд.
Горячий стыд залил щёки.
Гордость, воспитанная годами в мафии, упиралась, не позволяя брать подачки.
— Я настаиваю, — его голос стал мягче, но твёрже.
Со вздохом я снова посмотрела на него. Он всё так же протягивал деньги, и в его глазах не было ни жалости, ни осуждения — лишь простая, человеческая готовность помочь.
— Спасибо, — я закусила губу, чувствуя, как она предательски дрожит, и взяла деньги.
Его пальцы ненадолго коснулись моих, и это простое человеческое прикосновение показалось таким тёплым на фоне ледяного одиночества.
— Правда, спасибо.
Он мягко улыбнулся, и в его глазах не было ни намёка на снисхождение.
— Не стоит благодарности. Надеюсь, это хоть как-то вам поможет.
Он кивнул на прощание, развернулся и растворился в вечерней толпе, оставив меня на скамейке со свёртком купюр в зажатой ладони.
Эти несколько бумажек вдруг показались не просто деньгами, а тонкой, хрупкой нитью, связывающей меня с миром, который не состоял из одних лишь предателей и палачей.
Я встала со скамейки, сжимая в руке купюры. Они казались обжигающе ценными.
Надо было найти магазин.
Выйдя из сквера, я быстро заметила небольшой круглосуточный магазин с яркой вывеской. Войдя внутрь, я взяла первую попавшуюся бутылку воды и сверток с какой-то выпечкой, даже не разглядывая её. Подойдя к кассе, я молча протянула деньги.
Кассирша, женщина средних лет, взяла купюры, но её взгляд скользнул по моим босым ногам, по простому платью, по, наверное, дикому выражению лица. Она смотрела на меня так, словно я только что сбежала из тюрьмы или из психушки.
Классно. Просто замечательно.
Она пробила покупку, отдала сдачу, и я поспешно вышла, чувствуя, как её взгляд жжёт мне спину.
Я вернулась в сквер, на ту же скамейку. Теперь у меня была вода и еда. Маленькая победа в мире, который делал всё, чтобы меня сломать.
Я отломила кусок выпечки — она оказалась сладкой, с бобовой пастой внутри, — и поняла, что это первая еда за сегодня, которую я выбрала сама.
— Астра, — за моей спиной прозвучал его голос, низкий и узнаваемый.
Я чуть вздрогнула, но тут же взяла себя в
руки, подавив любую внешнюю реакцию.
Продолжая методично жевать сладкую булку, я сделала вид, что не слышу его и вообще не подозреваю о его существовании. Потянула глоток воды, глядя куда-то в сторону, на играющих вдалеке детей.
Амадо неспешно обошёл лавочку и встал прямо передо мной, перекрывая обзор. Его высокая фигура отбрасывала на меня длинную тень.
Я упрямо не поднимала на него глаз, уставившись в какую-то точку на пуговицах его пиджака.
— Вставай и пошли, — его голос не терпел возражений, но в нём не было прежней ярости — лишь усталая настойчивость.
— Нет, — твёрдо сказала я, не отрывая взгляда от бутылки с водой в своих руках. — Не пойду.
Он не стал спорить или угрожать. Вместо этого он тяжело опустился на скамейку рядом со мной. Дерево прогнулось под его весом.
Я тут же резко отодвинулась к самому краю, насколько позволяла длина сиденья, стараясь не касаться его даже краем своей одежды.
Мы сидели в гробовом молчании — он, смотря куда-то перед собой с каменным лицом, и я, сжавшаяся в комок и всем своим видом демонстрирующая, что между нами — пропасть.
— Не ешь эту хрень, — его голос, нарушивший тишину, прозвучал спокойно, но с отчётливым оттенком брезгливости, будто он наблюдал, как я подбираю объедки с земли.
В ответ я демонстративно откусила большой кусок сладкой булки и принялась преувеличенно медленно её пережёвывать, глядя ему прямо в глаза.
Затем с усилием сглотнула.
— О-о-очень вкусно! — прошипела я, и в моём голосе звенела не детская обида, а холодная, отточенная ярость.
— Обижаешься, — констатировал он.
Ему нравилось, что он может выводить меня из равновесия.
— Да что ты, — я фальшиво рассмеялась, разводя руками. — Кто же будет обижаться после того, как его просто вышвыривают из машины в чужой стране? Только полные дураки на такое обиделись бы.
— Верно, — согласился он с лёгкой усмешкой, играя вдоль.
— Видишь? — я широко, ядовито улыбнулась, обнажив зубы. — А я не дурак и не дура. Значит, не обиделась. — Я сделала паузу, вкладывая в каждое слово максимум сарказма. — Амадо, у нас всё совершенно прекрасно! Просто идиллическая прогулка.
— Значит, вставай и пошли, — его фраза прозвучала как привычный приказ, будто ничего и не произошло.
Я резко вскочила, и боль в ноге тут же отозвалась резким уколом.
— Может, мне ещё раз тебе в лицо плюнуть, а? — мой голос сорвался на крик, эхом разнёсшийся по скверу. Несколько прохожих обернулись. — Не командуй мной после того, как вышвырнул из машины в другой, блять, стране без всего!
Я развернулась и пошла прочь, стараясь не хромать слишком заметно, но каждый шаг отдавался болью в босых ступнях.
Он, конечно же, пошёл следом. Его шаги ровно отбивали такт в нескольких метрах за мной.
— Даже не буду тебе говорить «не ходи за мной», — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — Всё равно такой осёл не поймёт. Ошибка блять эволюции!
— Какие милые слова ты знаешь, Астра, — его голос донёсся сзади, наполненный той же раздражающей, сладостной насмешкой. — Прям кайфую.
Я резко остановилась, развернулась к нему и изо всех сил ударила ладонью в грудь. Удар пришелся вскользь, но прозвучал громко.
Он лишь положил руку на место удара, изобразив преувеличенную страдальческую гримасу.
— Как больно. Сейчас рассыплюсь на части, — с притворной скорбью произнес он, и в его глазах плясали весёлые чертики. — Аж обидно стало.
— Умри, — прошипела я, чувствуя, как трясутся от бессильной ярости руки.
В следующее мгновение он стремительно схватил меня за лицо, его пальцы впились в щёки, и он грубо притянул мои губы к своим.
Я упёрлась ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть.
Ублюдок!
Мысленный крик застрял где-то в горле.
Одна его рука переместилась мне на затылок, закрепляя позицию, а другая обвила талию, прижимая всё ближе.
Я с силой оттолкнула его лицо, разрывая этот унизительный поцелуй.
Тут же провела тыльной стороной ладони по губам, пытаясь стереть его прикосновение, и с силой плюнула на асфальт.
Развернувшись, я снова заковыляла прочь.
Он — как чертова псина — безропотно зашагал следом.
Чтоб его член оторвало!
— Поехали в пентхаус, — его голос прозвучал сзади, ровно и настойчиво.
— Я тебе сказала — нет! — крикнула я, не оборачиваясь. — Я буду бомжом в Японии! Мне плевать!
— Ты бомж и в Испании, — парировал он с убийственной логикой.
— Мне плевать!
— Поехали, Астра.
Внезапно он догнал меня и схватил за локоть, заставив остановиться. Я вырвала руку, сверкнув на него глазами.
— Чтобы что?! Чтобы снова меня выкинуть по дороге? Для чего? Почему, блять? Что я тебе сделала?! — отчаяние и злость душили меня. — Из-за плевка в лицо?! Классно! Только вот, милый мой, блять, ублюдок, ты сам сказал, что прощаешь! Или для тебя слово — это просто очередная ложь, как и всё остальное?
— Не буду я тебя выкидывать, — его голос внезапно стал тише, но в нём не было ни капли раскаяния. — И выкинул я тебя не из-за плевка.
— А почему?! — выкрикнула я, чувствуя, как слёзы гнева и обиды подступают к глазам. — Что я, блять, сделала!
— Я так захотел, — он пожал плечами, и в этом жесте была вся его суть — безразличие к чужой боли, возведённое в абсолют.
— Охуеть, — прошипела я, и горькая усмешка вырвалась наружу. — Я хочу, чтобы ты умер. Можешь исполнить моё желание? Я заплачу.
— Не плачь, — он произнёс это с какой-то кривой, извращённой заботой.
— Я сказала, что заплачу! — взвизгнула я, сжимая кулаки.
— Я тебе говорю — не плачь, — повторил он, и в его тоне снова зазвучала сталь.
— Блять, ты такой тупой! — мой голос сорвался на пронзительный, почти истеричный визг, в котором смешались вся ярость, унижение и отчаяние последних дней.
— Это ты тупая, — парировал он с ледяным спокойствием. — Нахер тебе плакать?
— Я сказала, что заплачу деньгами! — прошипела я, чувствуя, как терпение лопается.
Он фыркнул, и в его глазах мелькнуло развлечение.
— Ты плакать деньгами умеешь? Интересный навык.
— Блять, просто уже умри! — выкрикнула я и, развернувшись, побежала.
Боль в ноге пронзила тело острой иглой, но я игнорировала её, заставляя ноги двигаться быстрее.
Адреналин заглушал всё.
Он догнал меня легко, почти небрежно. И тогда я развернулась к нему, и всё, что копилось внутри — ярость, унижение, отчаяние — вырвалось наружу.
Я снова стала драться, как в тот день на мероприятии: резкие, отточенные удары, попытки захватов, всё то, чему меня учили.
Но теперь в движениях была не холодная точность агента, а слепая, животная ярость загнанного в угол зверя.
— У меня член встаёт, когда ты начинаешь меня так бить, — прошептал он.
Его голос был густым и влажным, как ночной воздух.
— Иди нахер.
— Потрахаемся в сквере? — предложил он с той же непристойной лёгкостью.
— Нет. Никогда! Я под тебя не лягу.
— М-м-м, какая загвоздка, — он притянул меня ближе, так что наши тела почти соприкоснулись. — Только вот тебя никто спрашивать не будет. Ты с моей меткой, Астра. А значит, я имею полное право на тебя.
— Это твоя «метка» — должна быть добровольной! — выкрикнула я, отчаянно цепляясь за последние крупицы знания о наших общих правилах. — Или же ты законы мафии не знаешь?
— Законы мафии? — он громко рассмеялся, и в его смехе не было ни капли веселья. — Астра, они везде разные. В моей семье единственный закон — это я. Так что если я хочу что-то, то так оно и будет. — Его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — И мне плевать на твоё мнение. Девушки в мафии — мясо и так будет всегда.
— О нет, милый, — я ядовито покачала головой, пытаясь скрыть нарастающую панику под маской уверенности. — Такое не всегда будет. Девушки в мафии — это не мясо. Ну, не брать в счёт только трофейных шлюх, конечно.
— Ты ошибаешься, Астра, — его голос прозвучал почти с сожалением, но в глазах читалась лишь холодная убеждённость.
— Это ты ошибаешься.
— Так мы потрахаемся в сквере? — повторил он с настойчивостью маньяка.
— Я тебе сказала — нет!
— Значит, поедем в пентхаус, — он сделал паузу, и в воздухе повисла угроза. — Либо я трахну тебя прямо тут, на асфальте.
— Ты этого не сделаешь, — выдохнула я, но в голосе уже слышалась неуверенность.
Он медленно выгнул бровь.
Его губы растянулись в той акульей улыбке, которая не предвещала ничего хорошего.
И тогда его пальцы потянулись к пряжке его ремня.
— Если ты трахнешь меня перед всеми, — начала я, и голос мой приобрёл стальные нотки, — То все твои слова о том, что я «твоя», окажутся пустыми?
— Почему же? — он приостановился, его пальцы всё ещё лежали на пряжке, но интерес в его глазах вспыхнул ярче животного желания.
— Ведь все мужчины в мафии — собственники, — продолжала я, чувствуя, как нащупываю слабину в его броне. — А особенно если ты говорил, что я одна с такой меткой. — Я указала на своё забинтованное бедро. — И ещё, что её теперь видишь только ты. Так же ты говорил, что я твой, типа, «скот». — Я сделала паузу, дав словам достигнуть цели. — Получается, если ты трахнешь меня тут, перед всеми, то уже твоей я не буду. Ты сам выставишь свою «собственность» на всеобщее обозрение.
— Ну, я же трахал тебя перед Мартином, — парировал он.
— Тогда та я «твоей» ещё не была, — я позволила себе холодную, торжествующую улыбку, чувствуя, как перехватываю инициативу.
Он сузил свои разноцветные глаза.
В них бушевала внутренняя борьба — между диким желанием доказать свою власть здесь и сейчас и холодным осознанием, что я, чёрт возьми, права.
Его собственнический инстинкт, его мафиозная гордыня вступили в конфликт с сиюминутной жаждой.
И это была моя единственная ставка.
Амадо долго смотрел на меня, его разноцветные глаза, казалось, просчитывали каждый возможный исход.
Он чуть склонил голову набок, и я на мгновение подумала, что моя тактика сработала.
Но затем он резким, отточенным движением расстегнул пряжку ремня и молнию на брюках.
Я ахнула, и ледяной ужас пронзил меня.
— Нет! Стой, погоди!
— Я тебя сейчас трахну, — его голос был низким и неумолимым. — Прямо на этом асфальте, куда ты плюнула.
Он уже стал доставать свой член, и мир вокруг поплыл. Отчаяние пересилило гордость.
— Ладно! Я поеду в пентхаус! — выкрикнула я.
— И славно, — мгновенно ответил он, убирая член и застёгивая штаны с тем же спокойствием, с каким раздавал приказания. — Ну всё, пойдём. Машина нас уже долго ждёт.
Он взял меня за руку — не грубо, но и не нежно, а с уверенностью собственника — и повёл к выходу из сквера.
Я шла рядом, чувствуя, как внутри всё обрушивается.