5. Петля.
Я стала колотить его по спине, бить ногами, извиваться, кусаться — делала всё! Просто всё!
Мои кулаки били по его плечам, пятки впивались в бедра, зубы искали уязвимое место на его руке.
Но Амадо нёс меня по коридору, будто не замечая моих ударов. Его шаги были твёрдыми и неумолимыми. Он завёл меня в комнату, где стояла кушетка, а на ней сидел мужчина с бесстрастным лицом. И я увидела лазер, который он держал в руках. Холодный, металлический, готовый стереть часть меня.
— Не-е-ет! — завизжала я, и в этом крике был весь мой ужас, вся моя ярость и бессилие.
Амадо грубо положил меня на кушетку. Ремни с лёгким щелчком застегнулись на запястьях и лодыжках, прижимая меня к холодной поверхности.
Я задёргалась, пытаясь вырваться, но тело было сковано.
— Начинай, — сказал Амадо мужчине, его голос был спокоен и лишён эмоций.
Мужчина кивнул, включил лазер. Глухое жужжание заполнило комнату. Затем — острая, жгучая боль на ребре.
Я сжала зубы до хруста, чувствуя, как слой за слоем стирается татуировка — символ верности, который я носила годами.
Каждый луч был не просто болью, он был стиранием меня самой.
Амадо стоял рядом и смотрел, и в его разноцветных глазах я видела не удовольствие, а холодное, безразличное удовлетворение.
— Первый слой всё, — безразличный голос мужчины прозвучал как приговор.— Босс, в следующий раз продолжим, ибо это может навредить ей, — добавил он, убирая лазер.
— Хорошо, — кивнул Амадо и молниеносно расстегнул ремни, освобождая меня. Его пальцы скользнули по покрасневшей коже на моём боку. — Видишь, Астра. Уже не больно.
— Пошёл ты к чёрту, козёл, — прошипела я, пытаясь отползти, но он схватил меня за бедро, фиксируя на месте.
— М-м-м, сейчас будем выжигать тебе на бедре... — его голос приобрёл сладостные, ядовитые нотки.
— Нет! — вырвался у меня крик, полный чистого, животного ужаса.
— Да, — он произнёс это с ледяной уверенностью.
— Нет! Нет! Нет! — я повторяла, как заведённая, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной.
— Да! Да! Да! — парировал он. Внезапно его тон сменился на почти что заботливый. — Не переживай. Для тебя я сделаю это с наркозом.
Я вскочила с кушетки и рванула к двери, но она распахнулась раньше, чем я успела сделать и шага.
На пороге стоял мужчина, а в его руках — железная пластина с рисунком на конце.
Я не успела разглядеть его, лишь мельком увидела зазубренные края.
— Нет, Амадо! Прошу тебя, я тебя умоляю, нет! — мой голос сорвался на визг, в котором не осталось ничего, кроме чистого, животного страха.
— Не кричи ты так, — выдохнул Амадо с раздражением, будто я мешала ему сосредоточиться. — Я же буду делать это с наркозом. Ты ничего не почувствуешь, — прошептал он, приближаясь ко мне, как укротитель к обезумевшему зверю.
— Пожалуйста! — это было уже не слово, а стон, полный отчаяния.
— Ты ничего не почувствуешь... — повторил он, и в его голосе звучала почти что нежность, от которой кровь стыла в жилах.
Я металась по комнате, пытаясь найти выход, но они окружили меня.
В следующий миг Амадо снова схватил меня, его руки сомкнулись на мне с железной хваткой.
— Босс, нужно будет нормально прогреть железо, потому я думаю, что лучше спуститься вниз. В подвалы, — сказал мужчина, его голос был безразличен, будто он обсуждал погоду.
— Верно мыслишь, — согласился Амадо.
Амадо перебросил меня через плечо, как мешок.
Я снова стала бить его по спине, крича и умоляя, но он не реагировал.
— Я прошу тебя, пожалуйста! Амадо, не надо. Я сделаю всё, что хочешь!
— Я хочу, чтобы ты сделала себе то, чего я хочу, — его голос прозвучал прямо у моего уха, спокойно и неумолимо.
— Нет! Только не это!
Амадо стал спускаться в подвал, его шаги эхом отдавались в узком коридоре. Он открыл одну из дверей, и они включили свет.
Комната была уставлена цепями, в углу стояла горелка, а посреди — большая печь.
Его человек положил пледик на стол, утыканный ремнями, и меня снова приковали к нему, на этот раз намертво.
Охранник протянул Амадо шприц. Тот ввёл мне в бедро обезболивающее, укол был холодным и быстрым. Затем ему протянули тряпку, и он накрыл мой нос и рот.
Пахло сладковатым и химическим.
— Это произойдёт быстро, — прошептал он, и его глаза были последним, что я увидела перед тем, как мир поплыл и исчез.
Провалившись в пустоту, у меня были только вопросы, которые жгли изнутри: В чём я провинилась? Что я сделала не так, что мой босс, человек, которому я отдала годы верной службы, отрёкся от меня?
Он знал, что отправляет меня сюда, в логово Амадо, зная, что меня здесь ждёт. Не просто смерть, а нечто хуже — унижение, стирание, перепланировка.
Он подарил меня, как вещь, своему врагу.
Сознание вернулось медленно, будто поднимаясь со дна тёмного океана.
Я лежала на кровати, но это была не та комната с решётками.
Пространство вокруг было огромным, погружённым в сумрак. Тяжёлые тёмно-серые шторы, массивная мебель из чёрного дерева, и вдали — огромный балкон, за которым клубился ночной город.
Поморгав, чтобы прогнать остатки наркоза, я с трудом приподнялась на локтях. Тело было тяжёлым, ватным. Взгляд скользнул вниз. На мне были только чёрные кружевные трусы. И на левом бедре — аккуратная, стерильная повязка, закрывающая то место, где...
Пальцы сами потянулись к ней, но я не посмела дотронуться. Под тонким слоем марли таилась новая реальность.
Метка. Клеймо.
Физическое доказательство того, что я больше не принадлежала себе. Что я стала чьей-то собственностью.
Астрой.
Молнией, которую поймали и заключили в клетку.
Из глубины комнаты, из распахнутой двери ванной, вышел Амадо.
На нём были только чёрные трусы, обтягивающие мускулистые бёдра. Его волосы были влажными и тёмными прядями падали на лоб.
Вода капала с челки на мощную грудь, испещрённую татуировками и старыми шрамами — немыми свидетельствами битв, о которых я ничего не знала. На его плечах лежало белое полотенце.
— Проснулась наконец, — произнёс он, снимая полотенце с плеч и небрежно бросая его на ближайшее кресло.
Он направился ко мне, его движения были плавными и уверенными, как у крупного хищника.
Я не произнесла ни слова, просто смотрела на него. На этого человека, который за несколько дней перевернул всю мою жизнь, стёр прошлое и выжег на моей коже новое будущее.
— Болит? — спросил он, его голос был на удивление ровным, без намёка на злорадство.
— Я не знаю, — прохрипела я, и голос скрипел от сухости в горле, будто я глотала песок.
Он молча подошёл к прикроватной тумбочке, налил воды в стакан и протянул мне. Его пальцы слегка коснулись моих, когда я взяла стакан.
Я выпила залпом, чувствуя, как прохладная влага смягчает боль.
Амадо присел на край кровати, пружины мягко подались под его весом. Он протянул руку и чуть коснулся повязки на моём бедре.
Прикосновение было лёгким, почти невесомым.
— Обезбол ещё действует, — прошептал он. — Потом будет больно, но ты справишься. Ты же молния.
Я спустила ноги с кровати, и в тот же миг в висках зазвенело, а в ноге вспыхнула адская боль — настолько острая и всепоглощающая, что в глазах потемнело.
Я не успела сделать и шага, как грузно рухнула обратно на матрас. Из горла вырвался короткий, душераздирающий писк, пропитанный болью и беспомощностью.
— Тебе лучше не вставать пару дней, — констатировал Амадо, поднимаясь с кровати.
Он направился к шкафу, повернувшись ко мне спиной.
И я увидела его. Большой, замысловатый шрам на его спине. Не просто рубец от раны, а явно какой-то рисунок, выжженный или вырезанный на коже.
Я не могла разглядеть детали, но контуры угадывались — резкие, почти ритуальные.
— У тебя шрам, — прошептала я, всё ещё пытаясь отдышаться после приступа боли. — На спине.
Амадо замер, его пальцы коснулись шрама, будто пробуждая старое воспоминание. Затем он резко повернулся ко мне, и на его лице снова появилась та же акулья улыбка.
— Это просто шрам, — коротко рассмеялся он, доставая из шкафа чёрные шорты и натягивая их. — Ничего особенного.
— Что там изображено? — не унималась я, чувствуя, что наконец-то нашла хоть какую-то зацепку, слабость в его броне.
— Ничего, — резко парировал он, не меняя насмешливого тона, но я уловила лёгкое напряжение в его плечах. — Просто шрам. Обычная бойня, обычная поножовщина. Забудь.
Я посмотрела на свою ногу, на аккуратную повязку, скрывающую то, что он на мне выжег.
— Когда я смогу снять повязку? — спросила я, и голос прозвучал чуть громче, чем я ожидала.
— Кстати о ней... — он подошёл к прикроватной тумбочке, открыл ящик и достал оттуда небольшую баночку с мазью. — Надо сейчас снять и намазать. Чтобы не воспалилось.
Он вернулся и присел на корточки прямо передо мной. Его движения были практичными и лишёнными всякой нежности. Он взял край повязки и начал аккуратно её отклеивать.
Я смотрела на макушку его головы, на влажные тёмные волосы, на мощную линию его плеч.
На этого ублюдка, который сейчас заботился о ране, которую сам же и нанёс.
Амадо аккуратно, почти хирургически точно, отслоил последний край повязки.
Я перевела взгляд на своё бедро и почувствовала, как по телу разливается холодная волна.
Кожа была воспалённой, красной и разорванной, но разрыв шёл по чёткому, продуманному рисунку.
Сейчас, без марли, можно было разглядеть контуры — извилистые, переплетающиеся линии, напоминающие то ли розу с острыми лепестками, то ли стилизованное пламя.
— Выглядит ужасно, — прошептала я, и в голосе прозвучало неподдельное отвращение.
Амадо, не глядя на меня, набрал на палец густую белую мазь и начал наносить её на рану. Прикосновение было холодным, а затем — обжигающе-болезненным.
Я сжала зубы до хруста, инстинктивно откинув голову назад, и нога дёрнулась.
— Ты так сидишь, будто оргазм ловишь, — проговорил он с притворной задумчивостью, и в его голосе снова зазвучала та знакомая, ядовитая насмешка. — Я, если честно, начинаю, кажется, ревновать.
И он, чтобы подчеркнуть свои слова, чуть сильнее надавил пальцем прямо на центр свежего шрама.
Острая, пронзительная боль пронзила меня, и я взвизгнула — коротко, высоко, по-звериному. Слёзы выступили на глазах сами собой.
Он наблюдал за моей реакцией с тем же клиническим интересом, смешанным с удовольствием.
— Надо бинты новые, — произнес он, поднимаясь. — Никуда не уходи, я скоро.
— Ещё бы я куда-то ушла, — с горькой иронией выдохнула я, вытирая слёзы с щёк тыльной стороной ладони.
Он вышел, и я снова осталась наедине с этим новым клеймом на своей коже.
Присмотрелась к шраму.
Да, это определённо что-то вроде розы, хотя опухоль и воспаление мешали разглядеть чёткие контуры.
Но что значит эта роза? Символ чего-то хрупкого и прекрасного, выжженный на мне, как насмешка? Или что-то иное?
Через пару минут Амадо вернулся с рулоном стерильного бинта. Он снова опустился на корточки передо мной и начал аккуратно, почти заботливо, перевязывать рану.
— Что за рисунок? — спросила я, не в силах больше терпеть неизвестность.
— А ты как думаешь? — он не поднял глаз, сосредоточенно закрепляя конец бинта.
— Роза? Что-то вроде огня?
— Нет, — коротко ответил он, и в его голосе прозвучала твёрдая, не допускающая возражений нота.
— А что тогда? — прошептала я, чувствуя, как тревога сжимает горло.
Он закончил с бинтом, его пальцы на мгновение задержались на моём бедре, будто ощупывая границы своего творения. Затем он поднял на меня взгляд, и в его разноцветных глазах плясали тени.
— Удавка, — произнёс он тихо, и слово повисло в воздухе, обволакивая и сжимая. — Удавка с узлом бесконечности. Ты теперь на моём поводке, Астра. Чем сильнее ты рвёшься — тем туже затягивается петля. И развязать её могу только я.
Я отвела взгляд, не в силах больше выдерживать пронзительную тяжесть его разноцветных глаз.
Он всё так же сидел на корточках передо мной, и я чувствовала его взгляд на себе, будто физическое прикосновение. Сердце бешено колотилось в груди, словно пытаясь вырваться из клетки рёбер.
Его рука, тёплая и властная, медленно скользнула от моего колена вверх по бедру.
Я сузила глаза, но упрямо продолжала смотреть в сторону, на складки тяжёлых портьер, на пылинки, танцующие в луче закатного света.
— Почему ты отводишь взгляд? — его голос прозвучал притворно-обиженно, но я слышала подвох. — Я настолько страшный?
— Да, — выдохнула я, и это было чистой правдой.
Его красота была страшной, как у ядовитой змеи или глубокого омута.
Он тихо рассмеялся, и в смехе этом слышалась не радость, а какое-то странное удовольствие.
— Ты убила мою самооценку, Астра.
— Я Сара, — проговорила я, вкладывая в своё имя всю оставшуюся волю, растягивая каждый звук, как заклинание. — С-а-р-а.
Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось моей щеки, когда он с той же нарочитой медлительностью, с насмешкой, копирующей мою интонацию, ответил:
— А-с-т-р-а.
Повернула голову к нему резко, так, что наши носы едва не коснулись.
Я чувствовала его дыхание на своих губах.
— Сара, — снова сказала я, вкладывая в это имя всю свою ярость, весь свой страх, всю свою уничтоженную, но не сломленную волю.
Он не отстранился. Его разноцветные глаза сузились, в них вспыхнула та самая опасная, хищная искорка, которую я уже успела узнать.
— Астра, — прошептал он в ту же секунду, и его губы в долю мгновения скользнули по моим в лёгком, почти призрачном поцелуе. — Ты будешь Астрой. Потому что молния не выбирает, куда ударить. Её направляет буря. А я — твоя буря.
— Ты мне никто, — нахмурилась я, чувствуя, как дрожь от его прикосновения бежит по спине. — Никакая не буря, совершенно. Никто. Ясно?
Он рассмеялся — тихо, беззвучно, лишь глаза сверкнули холодным огнём.
— Ясно? — переспросил он, и его палец медленно провёл по линии моего бедра поверх бинта. — Милая Астра, ты дышишь воздухом в моём доме. Лежишь на моей кровати. Носишь моё клеймо. — Его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Каждый твой вздох, каждый удар сердца — всё это происходит с моего позволения. Если я — никто, то что же тогда ты?
— Я не психичка! Не помечаю людей! — вырвалось у меня, пока он пытался прижать свои губы к моим.
— Я сделал это только с тобой, — прошептал он прямо в мои губы, прежде чем захватить их снова в поцелуе.
Я уперлась ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но он лишь сильнее прижал мою голову к себе, его пальцы впились в волосы.
— Я не целую и не делаю что-то против воли кого-то! — сдавленно крикнула я ему в рот, губы наши слиплись, слова потеряли четкость.
— А я могу, — его шепот был горячим и влажным, — И потому так и делаю.
— Псих... — выдохнула я, когда он ненадолго отпустил мои губы.
— Тогда стань моим психиатром, — ухмыльнулся он и снова приник к моим губам, на этот раз прикусив нижнюю и нежно посасывая ее, будто пробуя на вкус мое сопротивление.
— Я стану твоей смертью... — прошипела я, пытаясь вырваться.
— Я стану для тебя надгробием, Астра, — парировал он, и его губы скользнули по линии моей челюсти, двигаясь к уху.
Каждое прикосновение обжигало, как раскалённое железо.
— Придурок! — я извивалась, пытаясь оттолкнуть его, стереть с кожи следы его поцелуев.
— М-м-м, — он лишь усмехнулся и сжал мои щёки, заставляя меня смотреть на него. А затем провёл языком по моей щеке — медленно, влажно, унизительно.
— Фу! Мне мерзко! — я дёрнулась, отвращение волной подкатило к горлу.
— Привыкай, — прошептал он, и в его глазах плясали демоны. — Скоро мои прикосновения станут для тебя единственной реальностью.
Амадо выпрямился во весь рост, а я тут же провела рукавом по лицу, пытаясь стереть и его поцелуй, и влажный след от языка. Слёзы снова зажгли глаза, но я сжала веки, не дав им пролиться.
— Астра, ты голодная? — спросил он, его голос вновь стал ровным и деловым, будто ничего и не произошло.
— Нет, — буркнула я, отворачиваясь к стене. — Я хочу в ту комнату. Не хочу быть в твоей.
Без лишних слов он подхватил меня на руки.
Я чуть пискнула, когда резкое движение отозвалось болью в заклеймённом бедре.
Но руки я не протянула, не обвила его шею.
Вместо этого я скрестила их на груди, демонстративно отвернулась и вздёрнула подбородок, всем видом показывая презрение, которое топило страх.
Он нес меня, а я смотрела в стену, строя из себя неприступную крепость, даже когда все её стены уже лежали в руинах.