6. Решение.
Чем больше звезд — тем быстрее выходят главы.
Прошло несколько дней.
Рана на бедре медленно заживала, превращаясь из огненно-красного пятна в розовый, зудящий рубец.
Ходить я уже могла, но прихрамывала — каждый шаг отзывался тупой, напоминающей болью.
Мази, которые Амадо методично наносил утром и вечером, действительно помогали, охлаждая жар и снимая воспаление.
Он являлся с баночкой в руках, садился на край кровати, и его пальцы, удивительно ловкие и осторожные, обрабатывали кожу.
Я в это время смотрела в потолок, в стену, куда угодно, только не на него.
Мы не разговаривали.
Воздух становился густым от невысказанного — от моей ненависти, от его... Я даже не знала, что читать в его молчаливой сосредоточенности.
Временами мне казалось, что он видит во мне не человека, а ценное, но испорченное приобретение, которое нужно вернуть в рабочее состояние.
Комната, в которую он меня перенёс, была больше прежней и, как ни парадоксально, свободнее.
Здесь не было решёток на окнах, только массивные рамы и балкон, выходящий в сад, но я понимала: это иллюзия.
Двери не запирались, но за порогом день и ночь дежурили его люди. Побег с подорванным бедром был невозможен.
Да и куда бежать? К предавшему меня боссу? К Камиле, которую я могла ненароком подставить?
Так что я ходила по комнате — медленно, преодолевая хромоту, — изучала каждую складку на шторах, каждый узор на паркете.
Я копила силы.
Он думал, что приручает дикое животное. Он не понимал, что дикое животное, загнанное в угол, кусается больнее всего.
Раз мне нужно выжить, то сделаю всё по максимуму.
Стану для него послушной.
Сегодня за мной пришли, меня повели на кухню, где Амадо сидел за столом и ел.
Я села напротив него, позволив улыбке тронуть мои губы — лёгкой, почти естественной.
— Доброе утро, — прошептала я, опустив взгляд, будто стесняясь.
— Доброе, — ответил он, не отрываясь от тарелки. — С чего такая улыбчивая? Думаешь, я поведусь на твою актёрскую игру? Слишком быстро ты как-то...
— Думаешь, я пытаюсь тебя обмануть? — рассмеялась я тихо, как будто он сказал что-то забавное. — Настроение просто хорошее. Да и так подумала... Нужно ведь выжить, так? А чтобы выжить, нужно смириться. Вот я и смирилась. Тебе не нравится? — Я наклонила голову, делая вид, что искренне не понимаю.
— Заткнись, — резко бросил он, наконец подняв на меня взгляд. Его разноцветные глаза сузились.
— Что? — нахмурилась я, изображая лёгкое недоумение и обиду.
— Ты хуйню какую-то несешь, — отрезал он, отодвигая тарелку. — Вчера смотрела на меня, как на говно под ногами, а сегодня уже «смирилась»? Не верю я в твои метаморфозы, Астра. Ты не из тех, кто ломается за пару дней. Ты либо готовишь удар, либо... — он прищурился, — Решила играть пай девочку, но получается плохо. Мне скучны плохие актрисы.
— И что же ты делаешь с «плохими актрисами»? — спросила я, поднимая бровь с наигранным любопытством.
— Утилизирую, — ответил он просто, как если бы речь шла о выносе мусора.
— Это жестко, — я сделала глоток сока, стараясь, чтобы рука не дрогнула.
— Зато такие больше не живут, — он пожал плечами, и в этом жесте была леденящая душу обыденность.
— Ты серьёзно убиваешь? — притворно удивилась я, хотя прекрасно знала ответ.
— Да.
— Почему? И зачем? — настаивала я, играя роль той, кто пытается понять его изнутри.
Он откинулся на спинку стула, его разноцветные глаза изучали меня с холодным интересом.
— Потому что я так хочу. Я так могу. И они мне становятся скучными.
Я посмотрела на него, затем чуть нахмурилась, изображая лёгкое разочарование.
— Потому если ты хочешь жить, Астра, не пытайся меня как-то надуть. Ты станешь мне скучной, и я просто тебя убью.
— Я думала, что я какая-то особенная, раз удосужилась чести быть помеченной, — сказала я с наигранной обидой в голосе.
Он коротко усмехнулся, и в его смехе не было ни капли тепла.
— Нет. Ты просто одна из главных шлюх, которых я трахаю. И скоро я тоже заменю тебя на новую.
— Так в чём проблема меня просто отпустить, а не убивать? — спросила я, разводя руками с наигранным недоумением. — Выбросил бы и забыл, как старую вещь.
Он медленно отпил из своего бокала, поставил его.
— То, что было у меня, — его голос стал тише, но приобрёл металлический оттенок, — Не должно быть у кого-то другого. — Он откинулся на спинку стула, и его разноцветные глаза прищурены. — Либо я. Либо другой и смерть. Для тебя разницы нет, но мне спокойнее.
Я покачала головой, горькая улыбка тронула мои губы.
— А ещё говоришь, что не псих. — Я сделала паузу, дав словам повиснуть в воздухе. — Это же классическое определение безумия — уничтожать то, что не хочешь отпускать.
— Ты думаешь, что я не хочу тебя отпускать? — он расхохотался. — Я же говорил, что твоё всё это — страх, отчаяние — для меня как конфетка. Скоро этого не будет, и ты мне нахуй не сдалась.
Я резко встала из-за стола, отодвинув стул с громким скрежетом.
— Спасибо, я наелась. Очень вкусно. Ублюдок.
— Всегда пожалуйста, Астра.
— Сара! Я Сара, блять! — выкрикнула я, вкладывая в своё имя всю ярость.
— Астра. Ты — Астра, блять, — парировал он с ледяным спокойствием.
— Ты просто невыносимый! Для чего прозвище давать, раз убивать собрался?
— Чтобы в книжку записать. Чтобы потом альбом для тебя сделать, — ответил он, и на его губах играла акулья улыбка.
— Какой ещё альбом?! — в моём голосе прозвучала неподдельная тревога.
— Ты думаешь, что я буду убивать тебя просто пулей? — он медленно поднялся из-за стола, его фигура казалась внезапно огромной. — Как бы не так. Там будут методы намного лучше.
Я резко развернулась и заковыляла к выходу из кухни, чувствуя, как его взгляд впивается мне в спину.
Его шаги зазвучали прямо за мной.
— Не ходи за мной, — бросила я через плечо, не оборачиваясь.
— Я хочу и буду, — его голос прозвучал прямо у меня за спиной, настойчивый и раздражающий.
Я остановилась, повернулась к нему, и вся моя ярость вырвалась наружу:
— Ты как маленький ребенок, которому в детстве не дали внимания! И он обижается из-за всего! Ты — ребенок, которого пустили за руль босса мафии, а сам просто ублюдок!
В следующее мгновение он схватил меня за волосы и резко потянул к себе.
Боль пронзила кожу головы, но в его глазах горел не гнев, а какое-то странное, лихорадочное любопытство.
— Слишком длинный язычок, — прошипел он, притягивая моё лицо к своему. — Не хочешь с моим языком потанцевать?
— Ты противный! — вырвалось у меня.
— Зато целуюсь классно, — усмехнулся он, и его дыхание смешалось с моим.
Я собрала всю свою смелость и выпалила:
— Слушай, тебя отец мучал в детстве, что ты так обижен на всех? Вас же всех боссов в детстве отцы пытали, чтобы вы были якобы нормальными? А может, тот шрам — это от твоего отца? Может, он тоже тебя метил, как скот? Или номер ребенка?
Его пальцы в моих волосах на мгновение ослабели, а в его разноцветных глазах промелькнуло что-то неуловимое — тень, боль, ярость.
Но через секунду его взгляд снова стал ледяным и насмешливым.
— Очень мило, Астра. Но догадки — это не знание. А знание — это сила. У тебя её нет.
— О нет, Амадо. Она есть, — я заставила себя рассмеяться, коротко и язвительно. — Потому что за этой чертовой маской шуток, смеха и всего другого прячется нормальный и израненный человек. Ты бы мне херню не нёс, я сама родилась в мафии и знаю таких, как ты, как свои пять пальцев.
— Ты ничего обо мне не знаешь, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не насмешка, а что-то плоское и опасное.
— И не узнаю. Потому что на твоё «я» мне совершенно плевать. Поебать.
— Ты такая стервозная... — он покачал головой, и вдруг его тон снова сменился на игривый. — Что насчёт поцелуя?
— А тебе моё разрешение нужно? — я выпрямилась во весь рост, глядя ему прямо в глаза. — Ты цепной пёс или что?!
Он застыл.
Его лицо стало абсолютно неподвижным, а глаза — стеклянными и пустыми. Уголки его медленно поползли вверх, образуя улыбку, в которой не было ни капли тепла.
Мне стало страшно.
— Цепной... Говоришь, — прошептал он.
Я попыталась оттолкнуть его, но его руки, словно стальные тиски.
— Может, ты тоже хочешь стать цепной? — его голос прозвучал приглушённо, но каждый слог был отточен, как лезвие.
Я поняла — надавила на больную тему. Ту самую, что он яростно скрывал под маской безумия и насмешек.
— Да, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза, в которых бушевала буря. — И что ты сделаешь? Повесишь меня на цепь? Побьёшь цепью? Что?!
— Ты станешь реальным скотом, — прошептал он, и его дыхание обожгло мою кожу. — Я отправлю тебя, блять, в вольер, Астра. Изобью цепью. Прижгу тебя снова, когда ты будешь в сознании.
— Если с тобой это делал отец... — начала я, но не успела договорить.
Его рука молниеносно сжала мою шею. Не с той силой, чтобы перекрыть дыхание, но достаточно, чтобы я почувствовала власть этого жеста, его унизительную интимность.
— Замолчи, — пролепетал он ласково, почти нежно, притягивая моё лицо к своему.
Я смотрела ему в глаза. И сквозь безумие и ярость в них проступила странная, глубокая тоска — будто рана, которая никогда не заживёт.
— Зачем ты делаешь мне больно этими словами? — прохрипел он, и его пальцы слегка дрогнули на моей шее. — Зачем ты меня провоцируешь?
— А ты мне не делал больно? — выдохнула я, не отводя взгляда.
— Ты ведь говоришь, что знаешь, что делают с такими, как мы... — его голос сорвался, став тише и уязвимее. — Но зачем-то давишь на это. Думаешь, это сделает меня слабым? — Он приблизился так, что наши лбы почти соприкоснулись. — В какой-то момент это меня сожрёт, а затем я поглощу и тебя.
— Ты больной... — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Тебе надо лечиться...
— Я лечусь тобой... — его губы тронули мои в лёгком, почти невесомом поцелуе, полном отчаяния.
— Но ты меня убьёшь.
— Возьму другую.
— Так ты не излечишься.
— Не излечусь? — он выгнул бровь, и в его взгляде смешались насмешка и любопытство.
— Именно, — сузила глаза я, чувствуя, как наращиваю темп. — Чтобы излечиться с помощью человека, тебе нужен один человек. А то, что ты меняешь их как перчатки, не спасает ситуацию. От этого гибнешь и ты, и другие.
Его разноцветные глаза изучали моё лицо с новой, непривычной интенсивностью.
— Хочешь сказать, чтобы я был... Типа верным одной? — он произнёс это с притворным недоумением, но я уловила проблеск искреннего интереса в его тоне. — Чтобы у меня была только одна?
— Верно, Амадо, — прошептала я, чувствуя, как сердце замирает в груди.
Я шла по острию ножа, но отступать было поздно.
Он медленно покачал головой, и на его губах появилась странная, почти задумчивая улыбка. Затем он наклонился и наконец захватил мои губы своими. Но это был не тот властный, агрессивный поцелуй, к которому я привыкла. Он был простым. Глубоким, но лишённым насилия.
Как будто впервые за долгие годы он пытался найти в другом человеке не инструмент, а ответ.
— Но это буду не я, — я отвернула голову, разрывая поцелуй.
Его губы оказались на моей щеке, влажные и настойчивые.
— Ты не решаешь, — прошептал он, слегка покусывая кожу.
— Решаю, — упрямо повторила я.
— Не со мной уж точно, — его дыхание обожгло ухо.
Я с силой развернула к нему голову, чтобы возразить, но он опередил меня неожиданным вопросом:
— Ты была в Японии?
Я замерла, сбитая с толку этой резкой сменой темы.
— Зачем тебе это?
— Хочу в Японию слетать, — он улыбнулся, и его глаза внезапно стали живыми, почти восторженными. — Люблю путешествовать. Я как-то раз оставлял пост босса на полгода или больше, улетал в разные страны. Думаю, что скоро сделаю так же. Там прикольнее, чем в Испании.
Я смотрела на него, внимательно слушая каждое слово, пытаясь понять подвох.
— Не была, — наконец честно ответила я.
— Хочешь?
Если я скажу «да»... То смогу сбежать?
Мысль пронеслась молнией. Мне надо думать...
— Тебе надо снова помазать ногу, — сказал он, мягко, но неоспоримо взяв меня за руку и повёл на второй этаж.
Мы поднялись по лестнице, и я снова ощутила каждый шаг ноющей болью в бедре.
Он привёл меня в мою комнату, усадил на край кровати, взял с тумбочки баночку с мазью. Его движения были выверенными и осторожными, когда он снимал старый бинт и начинал втирать прохладную мазь в заживающую кожу.
— Подумай насчёт Японии, — произнёс он, не глядя на меня, сосредоточенный на процессе. — Либо я полечу без тебя.
— И что ты сделаешь, если я откажусь? — спросила я, наблюдая, как его пальцы ритмично двигаются по моей коже.
Он поднял на меня взгляд, и в его разноцветных глазах не было ни угрозы, ни насмешки — лишь лёгкая, почти апатичная искренность.
— Ничего. Наверное. Останешься тут. — Он вернулся к перевязке, его голос прозвучал ровно. — Но тут скучно.
— Я не хочу лететь, — сказала я, внимательно следя за его лицом, проверяя реакцию.
Он почти незаметно поджал губы — быстрый, едва уловимый жест разочарования, который тут же исчез.
Молча протянул руку к прикроватной тумбочке, взял новый рулон бинта и начал аккуратно обматывать им моё бедро, его движения оставались точными и бережными.
— Значит, будешь в Барселоне, — прошептал он, и в его голосе не было ни злости, ни угрозы, лишь лёгкая, усталая покорность. — В моих стенах. В моём воздухе.
Он довязал мне ногу, его движения оставались точными и безличными. Затем, не сказав больше ни слова, он поднялся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь беззвучным, но окончательным щелчком.
Я сидела на кровати, уставившись на деревянную панель, чувствуя, как в тишине комнаты гулко стучит собственное сердце.
Примерно через тридцать минут дверь снова открылась.
Но вошёл не Амадо.
Это был другой мужчина — высокий, с строгими чертами лица и чуть нахмуренным взглядом.
Он выглядел собранным и серьёзным.
— Сара, я Давид, консильери Амадо, — он слегка склонил голову в формальном приветствии. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась скрытая напряжённость.
— Здрасьте, — ответила я, насторожившись.
— Поезжайте с Амадо, — сказал он без предисловий, и его слова повисли в воздухе как приказ.
— Что? — я не поверила своим ушам.
— Я говорю вам — поезжайте с Амадо, — повторил он, и в его глазах читалась непоколебимая уверенность.
— Я понимаю, что пока его нет, босс здесь — вы. Но с чего вдруг я должна ехать с ним?
— Просто потому что должны.
— Будет причина — будет и ответ, — парировала я, скрестив руки на груди.
Он слегка сузил глаза, оценивая меня. Затем расправил плечи, резко мотнул головой и тихо выдохнул, словно борясь с внутренним раздражением.
— Если босс узнает, меня убьют, — пробормотал он скорее себе под нос, чем мне.
— Пока не назовёте вескую причину, я никуда не поеду. Это окончательно.
— Амадо... — он сделал паузу, подбирая слова. — Он может скрываться за маской веселья, у него может быть много охраны, много знакомых среди других боссов. Но он — один.
— И? — не понимала я.
— Не перебивайте, — он нахмурился ещё сильнее. — И когда он путешествует... Он пытается, так сказать, убежать от этого одиночества, которое гложет его здесь, в Испании, в Барселоне. Он всегда путешествует один.
— Я должна сейчас расплакаться от этой истории? — я коротко и цинично рассмеялась. — Вы хотите, чтобы я прониклась его одиночеством?
— Просто ему пойдёт на пользу быть с кем-то в компании, — настаивал Давид, и в его голосе впервые прозвучала не просьба, а что-то похожее на отчаянную убеждённость.
— Я никуда не поеду, — окончательно заявила я, откидываясь на спинку кровати.
Давид смотрел на меня несколько секунд. И в его обычно непроницаемом взгляде я увидела не злость на мой отказ, а глубочайшее разочарование, направленное не на меня, а на ситуацию в целом. На то, что его босс снова уедет один в своё вечное, добровольное изгнание.
— Хорошо, — тихо произнёс он, резко кивнув. — Хорошего вам дня. Обед скоро будет, за вами зайдут.
Он развернулся и вышел из комнаты, оставив меня в нарастающей тишине, где эхом отзывались его слова об одиночестве Амадо.
И против воли где-то глубоко внутри копошилась мысль: а не является ли его одиночество зеркалом моего собственного?
Ведь я тоже была теперь одна, отрезана от всех, предана и брошена.
Когда за мной пришли, чтобы проводить на обед, я, прихрамывая, вышла из комнаты. Спускаясь по широкой лестнице, я увидела суету в холле — слуги выносили несколько дорожных чемоданов к выходу.
Амадо, стоя спиной ко мне, о чём-то оживлённо разговаривал по телефону, одной рукой поправляя непослушные пряди волос перед большим зеркалом в золочёной раме.
Я быстро отвела взгляд, словно меня обожгло, и, стараясь не привлекать внимания, прошла мимо него в сторону кухни.
Но образ его — собранного, готового к отъезду, погружённого в свои дела — намертво врезался в память.
Он и правда уезжал.
Один.
Села за стол и сразу же принялась за еду, уставившись в тарелку, как будто она была самым интересным предметом в мире.
Вскоре на кухню зашёл Амадо и опустился на стул напротив. Он наложил себе еды и начал есть с аппетитом.
— Давид, — позвал он с набитым ртом, не глядя на дверь.
Его консильери появился в проёме почти мгновенно, словно ждал за дверью.
— Да, босс?
Амадо неспешно прожевал, сделал глоток кофе и лишь потом отдал распоряжение:
— Не забывайте ей мазать ногу.
— Я могу и сама, — вставила я, не поднимая глаз от тарелки.
— Ну, значит, сама, — равнодушно выдохнул Амадо, как будто это его больше не касалось. Он перевёл взгляд на Давида. — Самолёт готов?
— Да. Можете вылететь сегодня вечером или прямо сейчас, если потребуется.
— Через час приеду, можешь передать.
— Хорошо, — Давид кивнул и бесшумно вышел с кухни.
Он уезжал и оставлял меня здесь одну, со своей болью, своими мыслями и своим решением.
Амадо отодвинул тарелку и поднялся из-за стола. Он подошёл к массивному шкафу, достал тяжелую хрустальную стопку и бутылку виски.
Золотистая жидкость со звоном наполнила бокал.
— Пить перед полётом? — я не удержалась и выгнула бровь, наконец подняв на него взгляд.
Он повернулся ко мне, слегка вращая бокал в руке. На его губах играла та самая акулья улыбка, но сегодня в ней читалась лёгкая усталость.
— Кто-то сидит на дорожку, — произнёс он, делая небольшой глоток. — А я пью на дорожку. Чтобы дорога стала веселее.
— Веселее, — повторила я шёпотом, больше для себя, чем для него.
Потом, чуть громче, добавила:
— Хорошего тебе отдыха.
— Спасибо, — он допил виски одним движением, поставил пустой бокал на стол.— Не скучай без меня.
Он развернулся и вышел из кухни, не оглядываясь.
А я сидела, глядя на его пустую тарелку и одинокий бокал, и думала о том, что теперь наступили те самые скучные дни, о которых он предупреждал.
Медленно вышла из кухни, постояла в пустынном холле, где ещё пару часов назад кипели сборы, а затем толкнула тяжелую входную дверь и вышла на крыльцо.
Лёгкий ветерок обдувал лицо, принося с собой запах моря и нагретого камня.
Я стояла, опираясь на косяк, и смотрела на расстилающуюся перед особняком территорию.
На чёрный автомобиль с затемнёнными стёклами, который всё ещё ждал своего хозяина у подножия лестницы.
— Уже сбежать хочешь? — его голос прозвучал прямо у моего уха, тихо и насмешливо.
Я вздрогнула, резко обернулась, и острая боль в бедре заставила меня шипя выдохнуть.
Он стоял в двух шагах, его лицо было освещено косыми лучами заходящего солнца.
— Просто смотрела, — пробормотала я, отводя взгляд.
— Мазью не забудь помазать, — напомнил он.
— Не забуду.
Он кивнул, прошел мимо меня, не касаясь, спустился по ступеням и скрылся в салоне машины. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком.
Я неотрывно смотрела на затемнённое стекло, за которым угадывался его силуэт.
Машина плавно тронулась и, не спеша, покатила по аллее, увозя его прочь.