4. Обращение.
Утро.
Голова раскалывалась. Не просто болела — гудела, словно после тяжёлого удара. Каждый пульс в висках отзывался эхом вчерашнего унижения.
Амадо — псих.
Настоящий, беспросветный. И я оказалась в его логове.
Куда меня с такой лёгкостью бросил босс, словно в мусорный бак отправил отработанный инструмент.
Мысли липко ползли к Камиле.
«Если ты не вернешься, я пошлю следующую».
Её белобрысую голову, её нагловатую ухмылку. Она не знала, во что ввязывается. Никто из нас не знал. И теперь её судьба, её жизнь — на мне. Ещё один груз, давящий на грудь.
Сегодня.
Это слово звенело в ушах с утра, как погребальный колокол.
«Завтра всё будет готово».
Сегодня он сведёт тату — тот самый клинок с каплей крови, клятву семье Саморано. Сотрет последнюю видимую часть меня. А потом... Потом поставит своё клеймо. Как на скотине. Чтобы даже моя кожа кричала о его праве владеть мной.
Четыре стены.
Я ненавидела эти четыре стены.
Они давили, сужались с каждым часом, становясь мягкими стенами психушки, из которой нет выхода.
Я металась по комнате, не в силах усидеть на месте. Пальцы сами собой искали на теле следы старой татуировки, будто пытаясь запомнить её очертания в последний раз.
Он не просто наказывал меня или добывал информацию. Он системно уничтожал меня, чтобы построить на руинах новое существо — своё.
Я подошла к окну, вцепилась пальцами в холодные прутья решётки и закрыла глаза.
Сегодня.
Оно наступило и мне нужно было решить — сломаюсь ли я окончательно или найду способ превратить его боль в своё оружие.
Даже если это оружие будет направлено против самой себя.
Дверь в мою комнату открылась беззвучно, но я почувствовала это движение воздуха за спиной.
Я застыла у окна, не поворачиваясь, впиваясь взглядом в решётку, за которой была чужая, не моя свобода.
— Сара, ты уже на ногах, — голос Амадо прозвучал со стороны двери, ровный и спокойный, будто ничего и не произошло.
Я медленно повернулась, отшлифовывая на лице маску бесстрастия. Внутри всё кричало, но ни одна мышца не дрогнула.
— Лучше бы я умерла вчера от этой наркоты, — тихо сказала я, инстинктивно обхватив себя руками, будто пытаясь защитить то, что от меня осталось.
— Хочешь кушать? — он улыбнулся, как будто мы старые друзья, обсуждающие планы на день. — Можем заехать в ресторан, либо позавтракать дома.
Я смотрела на него, пытаясь понять, что скрывается за этой показной заботой.
Что он ещё может придумать?
ЧТО?
— Хочу ли я есть? — переспросила я, и в голосе прозвучала лёгкая, невероятная издевка.
— Верно. Вчера ты всего лишь один раз поела, так ты исхудаешь, и будет совершенно не классно, — он произнёс это с искренней, на его взгляд, озабоченностью. — Ты ведь сказала, что хочешь жить. Но если подумываешь о своём суициде через голод, не переживай. Я начну тебя кормить через нос. А это, поверь, очень неприятно.
— Да, я голодна, — наконец выдавила я, опуская взгляд. — Пожалуй, я бы поела. Дома.
— Видишь, как отлично, — он отошёл от двери, жестом приглашая выйти. — Проходи.
Я направилась к выходу, чувствуя, как каждый шаг даётся с невероятным усилием.
Проходя мимо, я подняла глаза и на секунду встретилась с его взглядом.
Его разноцветные глаза изучали меня с тем же интересом, с каким смотрят на новую, сложную игрушку. Он пошёл следом, и я ощущала его присутствие за спиной как физическое давление.
Каждая клетка моего тела осознавала: побег невозможен. Но завтрак это хотя бы небольшая отсрочка. Несколько минут, когда клеймо ещё не на моей коже, а боль — лишь в памяти.
Мы зашли на кухню — просторную, холодную, выдержанную в стиле минимализма.
Я села за стол, он напротив.
Между нами лежала не просто столешница, а целая пропасть.
— Зачем ты меня забрал? Почему не убил сразу? — выпалила я сходу, отбросив все церемонии.
Ответ был важнее еды.
Уголки его губ поползли вверх. Он откинулся на спинку стула, изучая меня.
— Мне понравилось смотреть на мероприятии, как ты представлялась Агатой. Это выглядело, если честно, смешно. — Он наклонился вперед, и его шепот стал ядовитым. — Ты изображала невинность, а значит, у тебя её нет. Значит, ты очень открытая девушка. Которая знает, чего хочет, и знает, как получить. Тем более ты очень полезна. Раз у тебя за спиной опыт в сфере агента, это сильно сыграет мне на руку.
Я молча принялась за еду, не сводя с него взгляда.
Вилка в моей руке дрожала.
— Ты не ответил. Почему ты не убил меня, а забрал? — повторила я, чувствуя, как нарастает отчаяние.
— Я ответил, Сара, — он покачал головой, словно удивленный моей несообразительностью. — Сказал же, что мне понравилось, как ты строила из себя другого человека. Как отчаянно пыталась оправдаться. Как пыталась меня убить. — Его глаза блеснули. — В твоих глазах был азарт. Была цель.
— В моих глазах не было азарта, — резко парировала я.
— Он был, — он улыбнулся широко и беззвучно, разделяя слово на слоги, — Но под слоем а-дре-на-ли-на-а!
Он произнес это с таким знающим видом, словно разбирал мою душу по косточкам.
— Мы похожи чем-то... — произнес он задумчиво.
— Нет, — резко оборвала я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Мы ничем не похожи. Я не псих. А вот ты — да.
Он улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. Они оставались холодными и анализирующими.
— Ты убивала людей? — спросил он просто, как будто спрашивал о погоде.
Я замерла.
Поджала губы, заставляя себя не дрогнуть, и отвела взгляд в сторону, к стене, где висели аккуратно разложенные ножи.
— Убивала, — наконец прошептала я.
— И ты тогда жалела об этом? — его голос был тихим, но настойчивым.
Я закрыла глаза на секунду, чувствуя тяжесть каждого слова.
— Нет, — снова прошептала я, и в этом шепоте была вся моя правда, вся грязь, с которой я смирилась.
Он медленно поднялся из-за стола, подошел ко мне. Его палец, холодный и уверенный, коснулся моего виска.
— И кто же ты, если не псих, Сара? — его шепот был обжигающе тихим. — Кто не будет жалеть о чьей-то смерти от собственных рук?
Я не ответила, не в силах пошевелиться, пригвожденная его взглядом и его словами.
— У психов тут, — он слегка надавил пальцем на мой висок, — Нет мозгов во время убийства. Они после убийства хотят еще и еще. Может, после первого раза ты и была ошеломлена. Но потом ты привыкла. Но к крови на своих руках нельзя привыкнуть, Сара. — Он наклонился ближе, и его дыхание коснулось моего уха. — Можно только стать с этим одним целым и ты стала. А стать одним целым с убийством... Это и значит быть психом. Просто твое безумие одето в костюм послушания. А мое — в кожу искренности.
— Но я же не хочу убивать сейчас ещё кого-то, — выдохнула я, и слова прозвучали как слабая попытка отгородиться от той бездны, на краю которой он меня поставил.
Он рассмеялся — тихо, беззвучно, лишь плечи слегка вздрогнули. В его смехе не было веселья, лишь холодная уверенность.
— Это вопрос времени, Сара. Ты — хищник, которого годами держали на цепи и заставляли кусать по команде. Но инстинкт никуда не делся. Он спит, притворяясь ручным. — Он сделал паузу, дав словам просочиться в сознание. — Когда тебя будет бесить человек, по-настоящему, до дрожи в пальцах... Ты захочешь его убить. Допустим, как меня, но я тебя не раздражаю. Ты просто влюбилась в меня.
Это прозвучало с такой безумной, ошеломляющей уверенностью, что у меня перехватило дыхание.
— Я не влюбилась в тебя, — прошептала я, но голос предательски дрогнул, выдав потрясение от этой абсурдной идеи.
— Ага, — протянул он, и в его разноцветных глазах вспыхнул огонь триумфа. — Именно так это и начинается. С отрицания. С яростного сопротивления самой мысли, что тот, кто должен вызывать отвращение... Вдруг становится центром твоего мира. Ты не хочешь меня убивать, Сара. Ты хочешь обладать. Так же, как я хочу обладать тобой. Просто твои методы пока примитивнее.
Я резко встала, и стул с грохотом отъехал назад.
Мои пальцы впились в край стола, но я не отводила взгляда от его разноцветных глаз, в которых плясали огоньки насмешки.
— Обладать тобой? — мои слова прозвучали как ледяная стружка. — Я ехала сюда с одной целью — разузнать у тебя информацию и добраться до семьи Варгаса. Всё.
Он вздохнул с преувеличенным сожалением.
— Но чтобы разузнать у меня информацию, тебе стоило начинать с правильного подхода. Как у меня, — он улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное. — Предложить потрахаться. Вино, клубника, шоколад... А не строить из себя невинную девочку, которая краснеет от одного лишь намёка.
Я нахмурилась, чувствуя, как жар заливает щёки, и резко отвела взгляд.
Он поймал меня на слабости, на той самой маске, которая оказалась слишком тесной.
— Сара, — его голос стал тише, но от этого лишь более пронзительным. — Кто в здравом уме в мафии будет краснеть от слова «потрахаться»? Только тот, кто вырос в другой среде. В другой семье. Агата, если я правильно помню, тоже была агентом. И она бы смущалась? — Он покачал головой. — Кто же у вас информаторы, что тебя так надули?
— О чём ты... — попыталась я парировать, но в голосе прозвучала неуверенность.
— Скорее всего, — он коротко рассмеялся, и в его смехе слышалось нечто леденящее, — Тебя просто сплавили сюда. В логово Барселоны. Так сказать, отвлечь внимание, чтобы нанести удар в другом месте, но они промахнулись. И вместо того чтобы избавиться от проблемы, сами выкопали себе могилу, прислав тебя ко мне.
— В смысле... Меня сплавили?! — вырвалось у меня, и в груди что-то болезненно сжалось.
Он мягко, почти нежно, погладил мою щёку тыльной стороной пальцев.
— Ты просто стала ему ненужна, — прошептал он, и его слова падали, как капли яда. — И он решил избавиться от тебя под предлогом миссии. Красиво, да? Умереть с честью, выполняя задание. Только чести здесь нет. Есть лишь предательство.
— Откуда тебе знать, что у моего босса в голове? — я нервно поправила волосы, пытаясь скрыть дрожь в пальцах, и снова посмотрела на него, ища в его глазах ложь.
— Дело в том, что в вашей семье завелась крыса, — произнёс он, и каждое слово падало, как отточенный клинок. — Потому все дела, разговоры и всё остальное в семье Саморано я знаю как на ладони. Каждый шаг, каждый шёпот.
Воздух словно выкачали из комнаты.
— Тогда зачем... — мой голос сорвался до шёпота, в котором смешались недоверие и растущий ужас. — Зачем ты накачал меня вчера наркотой? Если ты и так всё знал...
Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла — лишь чистое, безразличное любопытство.
— Во-первых, чтобы посмотреть, работает оно или нет. Надо же тестировать продукт, — он пожал плечами, словно речь шла о новом сорте кофе, а не о химическом разрушении чьей-то воли. — А во-вторых... Чтобы поговорить с тобой без твоего языка. Поиздеваться. Увидеть, как гаснет огонь в твоих глазах, когда твоё собственное тело предаёт тебя. Это познавательно.
— И в этом ты псих! — вырвалось у меня, голос срывался от ярости и бессилия.
Он медленно подошёл ко мне, сокращая дистанцию до опасной. Его взгляд был спокоен, почти отстранён.
— Я не псих, Сара. — Он сделал паузу, будто прислушиваясь к собственным мыслям. — Ну, вообще, в каком-то плане я псих, но вот именно то, что сделал я... Это просто как кот, играющий с лазерной указкой. Как собака, гоняющаяся за палкой. — Его губы тронула лёгкая улыбка. — Я получил свой подарок и использую его как хочу. Мой подарок — это ты, Сара. И признаюсь, весьма неплохой. Классно Анхель подобрал для меня скот.
— Я не скот, — прошипела я, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— А кто же ты? — он склонил голову набок, подходя ещё ближе, так что я чувствовала его дыхание. — Кто же ты такая, Сара? Тебя отправили сюда как корову на бойню. Я получил тебя как собаку, которую хотели утопить. Твоя собственная семья выбросила тебя, как мусор. И теперь ты пытаешься убедить меня, что ты не то, чем тебя сделали они? Интересно.
Я резко подняла руку, чтобы дать ему пощёчину — отчаянный, глупый жест загнанного в угол зверя.
Но он успел мягко, почти небрежно схватить мою запястье в воздухе.
Его пальцы не сжались с силой, а просто обвили её, останавливая импульс.
Затем он провернул меня вокруг себя, как в танце — одно плавное, неотвратимое движение.
Моя спина прижалась к его груди, его рука легла на мою талию, закрепляя позу.
Я была в ловушке, лишённая даже права на гнев.
— Пойми, Сара, — его шёпот прозвучал прямо у уха, обволакивающий и безжалостный. — Ты больше никому и нигде не нужна. У тебя больше нет семьи, которая тебя защитит. У тебя больше нет тех, кому ты должна быть верна. Всё это Анхель сам вычеркнул, когда отправил тебя сюда на убой.
Его слова падали капля за каплей, разъедая последние опоры.
— Ты теперь как бездомная собака. Та, что рычит на того, кто протягивает руку, потому что не знает, будет ли это пинок или еда. Но даже пинок — это хоть какое-то внимание. А одиночество... Оно съедает изнутри.
Я слушала его, и обида — тяжёлая, горькая и детская — сжала мне горло. Слёзы подступили к глазам, предательски горячие. Я отчаянно моргала, пытаясь их сдержать.
Не перед ним.
Но внутри всё кричало от несправедливости. Он был прав. Чёрт возьми, он был прав, и от этого было невыносимо больно.
Я была выброшена и теперь этот псих предлагал мне...
Что? Новую будку? Новую цепь?
— Астра, — его голос прозвучал приглушенно, словно он произносил не имя, а древнее заклинание.
Я резко повернула голову, встретившись с его пронзительным взглядом.
— Что? — в моем голосе прозвучало недоверие и настороженность.
— Молния, — произнес он четко, растягивая слово, будто вкладывая в него скрытый смысл.
— Ты о чём, блять? — вырвалось у меня, потому что терпение было на исходе.
Он не ответил сразу. Вместо этого его пальцы мягко, почти невесомо, провели по линии моего плеча, будто отмечая невидимую траекторию.
— Говорю, что ты как молния, — наконец прозвучало объяснение, и его голос приобрёл странную, почти поэтичную интонацию. — Быстрая. Острая. Ослепительная в своей ярости. Оставляешь след — ожог на памяти.
Он сделал паузу, дав словам проникнуть в сознание.
— Но молния, дорогая Астра, всегда бьёт в одну точку. Её можно предсказать. Направить. И даже поймать в ловушку. — Его губы тронула улыбка, в которой не было ни капли тепла. — И теперь ты — моя молния. Ты будешь жечь тех, кого укажу я.
— Я не буду исполнять твои приказы! — вырвалось у меня, но голос прозвучал слабее, чем я хотела.
Он мягко потерся носом о мой висок, его дыхание было горячим и ровным. Затем его губы коснулись виска, нежно, почти благоговейно. Потом переместились на щёку, оставляя невидимый след.
И наконец — к уху, где его шёпот прозвучал как обещание и угроза одновременно.
— Придурок... — прошипела я, сжимая кулаки.
— Жаль, что ты не будешь исполнять мои приказы... — он произнёс это с преувеличенной грустью, но в его глазах плясали знакомые огоньки насмешки. — Но это не помешает тебе им следовать.
— Я не в твоей семье! — попыталась я возразить, но это прозвучало как детский лепет.
— Ты в моей семье, — его шёпот стал твёрже, властнее. — Потому что именно сейчас мы поедем сводить тебе тату клинка. Сотрём последнюю память о тех, кто тебя предал. А затем... — он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза, и в его взгляде читалась неумолимая решимость, — Я прижгу тебе метал. Прямо к бедру, Астра. Чтобы ты всегда помнила, кому принадлежит твоя молния.
— Не посмеешь, — выдохнула я, но в голосе уже не было прежней уверенности, лишь хрупкая надежда, что он отступит.
Вместо ответа его рука резко впилась в мое плечо, пальцы сомкнулись с такой силой, что я едва не вскрикнула.
В следующее мгновение он сорвал меня с места и понес к выходу из кухни, как вещь, как трофей.
— Амадо, нет! — это был уже не протест, а мольба, отчаянная и обреченная.
Он не смотрел на меня, его лицо было каменной маской. Дверь приближалась, а с ней — неотвратимость того, что должно было случиться.