3. Клеймо.
Проснулась от того, что солнечный свет резал глаза, пробиваясь сквозь решётку. Голова была тяжёлой, тело ломило.
Я резко встала и зашагала в смежную комнату — ванную.
Пусто.
Голый кафель, раковина, унитаз. Ни зеркала, который можно разбить. Ни шкафчиков, где могли бы спрятать бритву. Ни даже занавески в душевой кабине.
В ушах зазвучал голос Саморано, холодный и неумолимый, как приговор:
«Если пойман — соверши суицид. Во благо семьи».
А в ванной — нихера нет.
Ни единого предмета, который мог бы стать орудием освобождения. Ни верёвки, ни стекла, ни таблеток.
Всё было продумано.
Амадо знал, кого брал в плен. Он не оставил мне даже этой, последней возможности выполнить приказ.
Я упёрлась руками в холодную раковину и с силой выдохнула. Страх сменился леденящей яростью.
Он отнял у меня даже право умереть по своему выбору.
Теперь я была обязана жить, чтобы сбежать или, чтобы убить его.
Вернувшись в комнату, я застыла на пороге: в дверях стоял Амадо.
В одной руке он держал поднос с едой, в другой — аккуратно сложенную стопку одежды.
— Ну что, Сара, как тебе ночь? — поинтересовался он, будто мы старые приятели. — Наверное, голодная и хочется поесть, а так же помыться и переодеться.
— Ничего мне от тебя не нужно, — буркнула я, отворачиваясь к решётчатому окну.
— Да? Ну ладно тогда я пойду, — безразлично пожал он плечами и сделал шаг назад.
— Нет. Стой, — сорвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Голод и желание скинуть это измазанное платье перевесили гордость. — Давай одежду и еду.
Он медленно развернулся, и в его разноцветных глазах заплясали искорки насмешки.
Молча протянул мне вещи.
Я взяла одежду, резко повернулась к нему спиной и, не стесняясь, сбросила с себя платье. Холодный воздух коснулся кожи, но чувство очищения от смены одежды перевесило.
Натянула шорты и просторную футболку, затем уселась на кровать и принялась есть, игнорируя его присутствие.
— Ты мне сама расскажешь? Или мне придётся тебя пытать? — его голос прозвучал почти лениво.
— Я ничего тебе не расскажу, — прожевала я, не глядя на него.
— Сара, будь умной девочкой. Хочешь жить — расскажи.
— Нет. Я умная девочка, потому ничего не расскажу. Понятно? — я закинула в рот очередной кусок и продолжила, смотря в стену. — Я быстрее суицид сделаю, чем расскажу тебе.
— Ты не оставляешь мне выбора... — он вздохнул с преувеличенной грустью.
— Какого? Пытки? — фыркнула я, запивая еду водой.
— В еде наркота, которая заставляет разум отключиться и делать всё, что тебе говорят. Так же рот сам начинает рассказывать совершенно всё, что знает человек.
Я замерла с полным ртом. Ложка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на поднос.
В горле встал ком, а внутри всё обратилось в лёд.
Амадо улыбнулся. Широко и искренне, будто подарил мне не отраву, а букет цветов.
— Ты врешь, — выдохнула я, но голос уже предательски дрогнул. Холодная волна страха пробежала по спине.
— Думаешь? — он мягко переспросил, его разноцветные глаза изучали мою реакцию с клиническим интересом.
— Да, — прошипела я, пытаясь заглушить нарастающую панику.
— Проверим, — он пожал плечами, словно речь шла о безобидном эксперименте, и бросил взгляд на дорогие часы на запястье. — Через минут так пятнадцать.
Он медленно, почти ритуально, закатал рукава своей рубашки, обнажая предплечья. Он устраивался поудобнее, его взгляд не отрывался от меня, словно я была — образцом в лаборатории, за поведением которого наблюдают.
Тиканье часов в соседней комнате вдруг стало оглушительно громким, отсчитывая секунды до того момента, когда моя воля перестанет мне принадлежать.
Сначала это было едва заметно — легкая дымка в поле зрения, будто комната подернулась тонким слоем кисеи.
Я резко моргнула, пытаясь прочистить взгляд, но мир лишь поплыл еще сильнее.
Затем слабость.
Сначала в кончиках пальцев — они онемели и перестали слушаться, выпустили край футболки, за который я бессознательно цеплялась.
Потом волна тяжелой, ватной апатии покатилась от плеч вниз, к ногам.
«Нет. Нет. НЕТ».
Мозг отчаянно сигналил, посылая команды телу:
«Встать! Сжать кулаки! Укусить себя за губу!»
Но нервные импульсы тонули в густом, непробиваемом месиве, в которое превратилось сознание. Руки лежали на коленях неподвижными грузами.
Я пыталась закричать, хотя бы просто издать звук — но челюсть не слушалась, лишь издала тихий, бессмысленный стон.
Внутри бушевала ярость и ужас.
Я чувствовала, как стены моего «я» рушатся, как нечто чужеродное и тяжелое заливает все уголки разума, вытесняя меня саму.
И где-то на краю этого угасания я слышала его голос, спокойный и властный, доносящийся сквозь нарастающий гул в ушах.
Он ждал.
И я больше не могла ему сопротивляться.
— Ну что, Сара... — Его голос прозвучал прямо у уха, ласковый и вкрадчивый.
Он присел рядом, его пальцы мягко отстранили прядь волос с моего лица, прикосновение было почти нежным, но от этого лишь более чудовищным.
— Рассказывай мне всё, что знаешь.
Я попыталась сфокусироваться на его лице, но черты расплывались, плыли, как в дурном сне. Воля была сломлена, тело больше не подчинялось.
Губы сами разомкнулись, выталкивая слова, которые я отчаянно пыталась удержать внутри.
— Чего хочет Анхель Саморано? — прошептал он, и его губы коснулись моей скулы, а затем места за ухом. Холодная дрожь пробежала по коже.
— У-бить... Валерио... — прозвучал мой собственный, но чужой голос, тихий и безвольный.
— Чего он ещё хочет? — Амадо потерся носом о мою шею, оставляя мурашки, и снова поцеловал кожу, уже ниже.
— Свергнуть... Вернуть... Рынок... На твоей территории... — слова вырывались сами, обнажая самые секретные планы моего босса.
Каждое произнесенное предложение было ножом, вонзающимся в спину Саморано.
А я могла лишь наблюдать со стороны, как моё тело предает того, кому присягала на верность.
— Это всё? — тихо прошептал он, его рука коснулась моей щеки.
Большой палец медленно провёл по коже, и это прикосновение было одновременно ласковым и невыносимо унизительным.
— Да, — мой собственный голос прозвучал глухо и отстранённо, будто доносясь из другого конца туннеля.
Амадо не убирал руку.
Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, его разноцветные глаза, казалось, видели меня насквозь — всю мою сломленную волю, весь стыд и отчаяние.
Затем он медленно, почти задумчиво, провёл указательным пальцем по моей нижней губе.
В его взгляде читалась не просто удовлетворённость, а нечто более сложное — холодное любопытство и странная, почти хищная нежность.
Он получил всё, что хотел и теперь решал, что делать с опустошённой оболочкой, что осталась от меня.
— Хочешь жить? — его шёпот был обжигающе тихим, а губы коснулись уголка моих губ в легком, почти призрачном поцелуе.
— Да... — вырвалось у меня, слово, пропитанное стыдом и инстинктом выживания.
— Тогда будешь работать на меня, — он продолжал шептать, перемещая свои губы к моим, но не целуя, а лишь ощущая их форму.
Его дыхание смешалось с моим.
— Н-нет... — попыталась я сопротивляться, но протест был слабым, беспомощным.
— М-м-м, — он выдохнул с лёгкой досадой, как взрослый на каприз ребёнка. — У тебя ведь есть татуировка семьи, да? Сто процентов где-то есть...
Он мягко, но неумолимо уложил меня на кровать. Его пальцы подняли край моей футболки, обнажая кожу на животе, рёбрах, груди.
— Вот на ребре, — его шёпот стал гулкими, пальцы провели чуть выше талии, где на ребре выцветала от времени чёрная тушь. — Клинок с каплей крови... Знак верности до смерти или знак раба?
Он наклонился, и его губы коснулись татуировки — не поцелуй, а скорее клеймение, подтверждение своего права на то, что когда-то принадлежало другому.
— Я сведу твою татуировку, — его губы едва касались моей кожи, а слова обжигали. — Каждый штрих, каждую линию... Я сотру память о нём с твоего тела.
Его пальцы медленно провели по контуру старого клинка, и я почувствовала, как всё внутри сжимается от леденящего ужаса.
— А потом... — он поднял на меня свой разноцветный взгляд, в котором плясали огоньки власти, — Я набью тебе свои татуировки. Лично. Иглой за иглой, капля за каплей. Каждый символ будет рассказывать мою историю.
Он наклонился ещё ближе, его дыхание стало горячим и тяжёлым.
— Я прижгу тебя, как скот, который будет помечен моей маркой. Ты будешь носить моё клеймо не только на коже, Сара. Ты будешь чувствовать его в каждой клеточке, с каждым ударом сердца.
Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд.
Его слова висели в воздухе, густые и ядовитые, как дым.
— Знаешь, как помечают животных? — его голос был низким, почти задумчивым, но в нём сквозила стальная уверенность. — Овец, коров, коз, лошадей... Берут металл, на конце — какой-то рисунок, номер. Затем раскаляют его до красна, до того состояния, когда он светится изнутри алым адским светом и прижигают. Так, что кожа шипит и пузырится, пахнет горелым мясом... Остаётся шрам на всю жизнь. Кожа лопается, и это больно... Больно до слёз, до потери сознания, до самой смерти.
Он мягко поцеловал меня в щёку, и этот нежный жест контрастировал с чудовищностью его речи.
Я слушала его ровное дыхание, ощущала тепло его кожи и чувствовала, как по спине ползут ледяные мурашки.
— Из-за этой боли, — продолжил он, его губы коснулись моего уха, — Ты будешь бояться сделать что-то против меня. Запомнишь её каждой клеткой. Каждым нервом. — Он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. — А потом... В этот свежий, ещё кровоточащий шрам, вкалывают жучок. Крошечное устройство, чтобы следить, где находится твой скот. И если скот вздумает убежать... — он улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли тепла, — Жучок начинает жечь. Изнутри. Словно тот самый раскалённый металл, снова и снова. А потом он может и взорваться.
— Н-е надо... — мой голос прозвучал слабо и прерывисто, больше похожий на стон. Я пыталась отодвинуться, но тело не слушалось, парализованное наркотиком и нарастающим ужасом.
— М-м, Сара... — он мягко, но неумолимо притянул меня ближе, его губы снова коснулись виска. — Ты так пытаешься уйти от всего, что я тебе перечислил. Но нет же... Ты уже моя. Вопрос лишь в деталях.
Его пальцы медленно, почти задумчиво, провели по моим рёбрам, чуть ниже груди, затем скользнули вниз, к бедру, и дальше — к спине.
— Где хочешь, чтобы тебя пометили? — его шёпот был обжигающе интимен, словно мы обсуждали не клеймение, а что-то приятное. — Могу на рёбрах... Прямо над твоим старым клинком. Чтобы моя метка поглотила его. Или на бедре... Там, где только я буду это видеть. Или на спине... Чтобы каждый раз, ложась спать, ты чувствовала её под собой. Или на боку... Чтобы она напоминала о себе при каждом твоём вдохе.
Он снова посмотрел на меня, и в его разноцветных глазах читалось не просто желание власти, а какая-то извращённая забота, будто он действительно хотел сделать этот болезненный процесс как можно более приемлемым для меня.
— Только скажи... — прошептал он, и его палец остановился на мягком месте между ключицей и плечом. — Я буду аккуратен. Насколько это возможно.
Внезапно за дверью раздались чёткие, быстрые шаги.
Амадо, не меняя позы, лишь чуть сместился, прикрыв ладонью мою обнажённую грудь, словно пряча сокровище от посторонних глаз.
Дверь приоткрылась.
— Босс, там приехал Валерио Варгас, — доложил голос за дверью.
— Пусть заходит, — спокойно разрешил Амадо, не отводя от меня взгляда.
Шаги затихли, и почти сразу же в проёме появилась высокая, подтянутая фигура.
Валерио Варгас.
Загорелая кожа, чёрные, как смоль, волосы и такие же тёмные, пронзительные глаза. Он стоял, излучая напряжённую энергию, его лицо было омрачено хмурой недовольной маской.
— Амадо, — прозвучал его низкий, узнаваемый голос, налитый раздражением.
Амадо всё так же прикрывал мою грудь, глядя на меня сверху вниз с выражением собственника.
— М-м-м? — отозвался он, словно лишь сейчас заметил присутствие Валерио.
— Ты меня привёл сюда, чтобы я смотрел на твою шлюху? — Валерио с отвращением покачал головой.
— Она не шлюха, — тихо, но чётко поправил Амадо, и в его шёпоте прозвучала сталь. — Она мой личный скот.
— Это та самая, с Саморано? — уточнил Валерио, его взгляд на мгновение скользнул по мне, холодный и оценивающий.
— Верно. Она уже мне многое рассказала, — с лёгким удовлетворением в голосе сообщил Амадо.
— Для чего ты меня позвал? — нетерпеливо бросил Валерио.
— А... — Амадо сделал вид, что только сейчас вспомнил. — Давно не виделись. Как дела, Валерио? Как Элио?
— Заткнись, — резко оборвал его Валерио. — Даже не смей перед этой, — он кивнул в мою сторону, — Произносить имя моего сына.
— Ой, да ладно тебе. Сара уже у меня в семье, — улыбнулся Амадо, и в его улыбке было что-то от кота, поймавшего мышь.
— Ты придурок?! — резко повысил голос Валерио.
— Чего ты кричишь? — рассмеялся Амадо, его пальцы непроизвольно слегка сжали мою кожу. — Это моя ноша, а не твоя, Валерио, — на этот раз он сказал абсолютно серьёзно, и в его разноцветных глазах вспыхнуло холодное пламя.
— Если она тебе нож в спину воткнёт, я не удивлюсь, — Валерио достал сигарету, закурил с резким движением.
— Тогда у меня член встанет, и я её трахну, — парировал Амадо с непринуждённой, шокирующей откровенностью.
Валерио фыркнул, короткий, хриплый смех вырвался у него.
Амадо тоже тихо рассмеялся.
«Два психа...» — пронеслось у меня в голове, единственная связная мысль в водовороте унижения и ярости.
— Валерио, передавай Анне и Элио привет, — снова нарушил тишину Амадо, и в его тоне снова появились эти слащавые, ядовитые нотки.
— Передам, — коротко выдохнул Валерио, явно желая поскорее закончить этот разговор.
— Вот у нас с Сарой уже связь имеется, — продолжил Амадо, смотря на меня с притворной нежностью. — Ну, я ей нравлюсь. Она вчера хотела меня убить — точно нравлюсь. Влюбилась, видимо.
— Всё это ужас, Амадо, — с отвращением констатировал Валерио. — Я поехал. Расскажешь всё через телефон.
— Хорошо.
Валерио развернулся и вышел, не оглядываясь.
Дверь закрылась.
Амадо медленно убрал руки с моей груди. Воздух снова коснулся кожи, и я почувствовала, как его взгляд, тяжёлый и полный обладания, снова скользнул по мне.
— Ты так лежишь... — его шёпот был густым и вязким, как смола. — Совершенно беспомощная. И ничего... Ровным счётом ничего... Сделать не можешь.
Он медленно, почти церемонно, пересел сверху, оседлав мои бёдра своим весом. Он смотрел на меня с высоты своего положения, а я была пригвождена к кровати, парализованная наркотиком и отчаянием.
Каждый его мускул, каждый вздох говорил об одном: ты — мой скот и твоё сопротивление лишь разжигает мой интерес.
— Я выберу сам для тебя место, — проговорил он, и его разноцветные глаза стали чуть стеклянными, будто он смотрел сквозь меня в какую-то свою извращённую реальность. Безумие накатывало волнами, искажая черты его лица. — Сделаю на бедре... Чтобы видел только я. Но если кто-то попробует тебя взять... Они увидят. Тогда сразу поймут, что взяли скот, у которого уже есть хозяин.
Его пальцы медленно скользнули вниз и коснулись моего соска, вызывая судорожную дрожь от смеси отвращения и предательского возбуждения.
— А твою татуировку... — его голос опустился до интимного, страшного шёпота, — Я могу вырезать. Вырезать и пришить туда другую кожу. — Он наклонился так близко, что наши дыхания смешались. — Хочешь мою? Хотя... — он прикусил свою нижнюю губу, размышляя, — Может, всё-таки просто перебить? Чтобы его символ навсегда остался под моим? Чтобы ты помнила, что твоя верность теперь — это я?
Амадо нежно погладил меня по голове, как будто я была пугливым животным, нуждающимся в утешении.
— Да. Просто уберём татуировку лазером, — произнёс он задумчиво, словно обсуждал план уборки. — Чисто, без шрамов. Ничего лишнего. А потом... — его пальцы медленно провели по внутренней стороне моего бедра, заставляя меня напрячься, — Сделаем и клеймо. Здесь. Чтобы только я знал о нём. Чтобы только я его видел.
Его взгляд снова стал отстранённым, горящим странным, внутренним огнём.
— Хочешь завтра? — прошептал он, и в его голосе прозвучала почти детская надежда, смешанная с железной волей. — Чтобы быстрее породниться... Чтобы ни у кого не осталось сомнений, чья ты.
Я почувствовала, как мышцы на лбу напряглись, пытаясь свести брови. Получилось лишь слабое, почти незаметное движение — наркотик превратил моё тело в ватную куклу.
Амадо заметил это. Уловил крошечную попытку сопротивления. Его губы растянулись в медленной, понимающей улыбке.
— Молчание... — прошептал он, его голос был тёплым и влажным, как пар в бане, — Знак согласия.
Он склонился ниже, и его дыхание снова коснулось моей кожи, смешиваясь с запахом его дорогого парфюма и моим собственным страхом.
— Завтра, — подтвердил он, и в этом слове прозвучала неумолимая окончательность. — Всё будет готово.
Он замер надо мной, и в его разноцветных глазах вспыхнул странный, почти религиозный огонь.
Его шепот прозвучал как обет, смешавший святотатство и одержимость:
— Ты станешь моей иконой. Я буду молиться на твою плоть каждый день. А когда наскучишь — превращу в реликвию, чтобы твои кости служили мне вечно.
Эта фраза... В ней сквозила не просто жажда власти, а извращённое, сакральное отношение к обладанию, где даже смерть не становилась свободой.