38. Ультиматум.
Только когда я выбежала в холл, за спиной раздался оглушительный грохот — дверь его кабинета буквально вылетела из петлей, от удара его ноги.
— Анна! — его крик прорвал тишину особняка, это был не зов, а рык раненого зверя.
Как по сигналу, Ренато и двое охранников мгновенно сомкнули вокруг меня живой щит, встав между мной и коридором, откуда он шёл.
Валерио вылетел из коридора. Его лицо было искажено такой яростью, что его было почти не узнать. Волосы спадали на лоб, глаза пылали чистейшим, неразбавленным адом.
— Что ты, блять, сейчас только что сказала?! — он не кричал, его голос был низким, хриплым и срывающимся от бешенства.
Всё внутри меня сжалось в ледяной комок, но я выпрямила спину, глядя на него поверх плеча Ренато.
— Я сказала, что я беременна!
— Сука! — он сделал шаг вперёд, и охранники инстинктивно напряглись. — Я так и знал! Я так и знал, что ты трахалась либо с Амадо, либо с Мартином, но закрывал на это глаза!
Его слова ударили больнее, чем любой физический удар. От этой несправедливости и слепой ревности у меня перехватило дыхание.
— Валерио, это твой ребёнок! — крикнула я, и в голосе прозвучали слёзы, которые я отчаянно пыталась сдержать.
— Не ври мне! — он зарычал, развернулся и с силой швырнул в стену первую попавшуюся под руку вазу.
Фарфор разлетелся на тысячи осколков с оглушительным звоном. Он прошёл несколько шагов по коридору, его спина была напряжённой дугой.
И тут во мне что-то сорвалось. Все страхи, вся боль, вся ярость закипели и вырвались наруху.
Я вышла из-за спин охранников.
— Трус! — крикнула я ему вслед. Мой голос, звонкий и полный презрения, эхом разнёсся по холлу. — Ты просто боишься! Боишься ответственности! Боишься, что я стану такой же матерью, какой была твоя! Боишься, что ты станешь как твой отец!
Он замер на месте, его плечи дёрнулись.
— Трус! — повторила я, вкладывая в это слово всю свою боль и разочарование. — Ты чёртов трус, Валерио Варгас! Я не твоя мать! А ты — не твой отец! И наш ребёнок не обречён повторять твоё проклятие, если ты не захочешь этого сам!
Он медленно, очень медленно обернулся. Ярость на его лице сменилась чем-то другим — шоком, болью, будто я дотронулась до самой открытой, незаживающей раны. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидела не зверя, а израненного, напуганного мальчика, запертого в теле тирана.
— Я тебя убью сейчас, — его голос был низким, шепотом, полным такой смертоносной уверенности, что по спине пробежали ледяные мурашки.
Но ярость внутри меня была сильнее страха. Она кипела, требовала выхода.
— Да что ты можешь?! — крикнула я, отскакивая от него. — Нихуя ты не можешь! Только и умеешь языком трепать. Жалкий трус. Отродье Алехандро!
Имя его отца, произнесённое как самое страшное оскорбление, подействовало на него, как красная тряпка на быка. Вся его ярость, всё его больное прошлое, всё, что он в себе подавлял, вырвалось наружу. С рыком, больше похожим на стон, он рванулся ко мне.
Я развернулась и побежала.
Ренато и охранники попытались преградить ему путь, схватив за руки, но он, ослеплённый яростью, с силой, которую я раньше не видела, отшвырнул их от себя, как надоедливых щенков. Он был как ураган, сметающий всё на своём пути.
Я влетела на кухню, мои босые ноги скользили по холодному кафелю. Он был прямо за мной, его дыхание было горячим у меня за спиной.
Я металась между столами, хватаясь за стулья и отшвыривая их ему под ноги, пытаясь создать хоть какую-то преграду. Адреналин заставлял кровь гореть.
— Ты думаешь, запугаешь меня?! — кричала я, продолжая давить на его самое больное место, зная, что это безумие, но не в силах остановиться. — Ты именно такой, как он! Та же жестокость! Та же трусость, прикрытая силой! Он бил твою мать, а ты готов убить свою жену и собственного ребёнка! Поздравляю, Варгас, ты стал своим кошмаром!
Он не отвечал. Он просто шёл на меня, его глаза были пустыми, как у акулы. Он схватил тяжёлый деревянный стул и швырнул его в стену. Удар был оглушительным. Посуда зазвенела на полках. Он был в шаге от меня, его рука потянулась, чтобы схватить меня за горло.
Я отпрянула, наткнувшись спиной на кухонный остров. Отступать было некуда.
— Босс, нет! — Ренато, пренебрегая всеми правилами, прыгнул на него, обхватив его сзади в попытке сдержать.
Я посмотрела прямо на него, и в моих глазах не было ничего, кроме ледяного отчаяния и решимости.
— Ты говорил, что я умру только от твоих рук, — прошептала я, и мой голос был странно спокоен. — Нет. Я умру сама. Прямо сейчас.
Я резко развернулась и выбежала из кухни. За спиной я слышала его рёв и крики Ренато, пытавшегося его удержать. Я мчалась по лестнице на второй этаж, ноги сами несли меня в комнату — ту самую, с балконом.
Я ворвалась внутрь, захлопнула дверь и повернула ключ, зная, что это ненадолго. Затем бросилась к балконной двери, распахнула её и перелезла через кованые перила.
Ночь встретила меня прохладным воздухом.
Я развернулась спиной к пустоте, лицом к балконной двери, вцепившись белыми пальцами в холодный металл перил. Высота была приличной. Падение могло быть смертельным.
В этот момент дверь в комнату с грохотом вылетела с петель. На пороге стоял он. Его грудь вздымалась, одежда была в беспорядке, в глазах бушевала буря.
Он увидел меня за перилами, и его лицо исказилось ужасом, который на секунду затмил всю ярость.
— Анна! — его крик был полон не гнева, а паники.
Он рванулся вперёд, к балконной двери. Не пытаясь открыть её, он с размаху выбил стекло ударом кулака. Осколки с звоном полетели во все стороны, сверкая в лунном свете. Он стоял в проёме, отделённый от меня теперь только разбитым стеклом и несколькими футами пустоты, готовой поглотить меня.
— Слезай, — его голос дрожал, но это была не мольба, а приказ, полный отчаянной, животной потребности вернуть контроль.
Но контроль был уже у меня. В моих руках, сжимающих перила, и в пропасти за моей спиной.
— Нет! — мой голос прозвучал резко и властно, эхом отражаясь в ночной тишине. — Сейчас ты будешь слушать меня. Меня. Свою жену. Свой «третий тип»! Тебе ясно?!
Я дышала часто и прерывисто, но взгляд мой был прикован к нему, полный вызова и непоколебимой решимости.
Ветер трепал мои волосы, а сзади манила и пугала тёмная пустота.
— Это твой ребёнок, Валерио! Твой! — слова вырывались из меня, обжигающие и оголённые. — Я беременна четыре месяца! Забеременела я где-то в мае, либо в июне. Либо перед тем, как ты меня вышвырнул, сказав, что отрекаешься. Либо после того, как я вернулась. В самое пекло! Когда ты меня ненавидел! Но это твоя кровь!
Он стоял за разбитой дверью, его лицо было бледным и искажённым борьбой эмоций. Он смотрел на меня, и в его глазах читался не просто шок, а мучительная попытка переварить эту информацию, сопоставить даты, вспомнить те дни.
— Это твой, блять, ребёнок! — крикнула я в последний раз, вкладывая в эти слова всю свою ярость, боль и надежду.
Он медленно покачал головой, и его голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая ночной воздух:
— Слезь. Просто слезь оттуда. Сделаешь аборт, и всё.
Эти слова ударили с новой силой. Холодные. Беспощадные. Окончательные.
Но вместо того чтобы сломаться, я почувствовала, как во мне закипает новая, ещё более мощная волна решимости. Ярость смешалась с материнским инстинктом, создавая стальную твердыню.
— Нет! — огрызнулась я. — Я слезу отсюда только тогда, когда ты примешь этого ребёнка. Когда признаешь его. — Я сделала шаг назад, чувствуя, как пятка свисает с края, а пустота за спиной становится ощутимее. — Понял? Теперь я, блять, ставлю свои правила, Валерио. Или ты сейчас получишь нас обоих. Или ты останешься ни с чем. Выбирай.
Валерио не ответил словами. С низким рыком, исходящим из самой глубины груди, он обрушил на остатки балконной двери всю свою ярость и отчаяние. Дерево треснуло с оглушительным грохотом, и он шагнул на балкон, стирая последнюю преграду между нами. Ночь, ветер и осколки стекла — всё смешалось в хаосе, центром которого были только мы двое.
Он стоял в двух шагах от меня, его дыхание было тяжёлым, а взгляд — диким, полным бури. Но теперь в этой бури читался не только гнев, но и животный, всепоглощающий страх.
Страх потерять меня.
— Выбирай! — крикнула я ему в лицо, сжимая перила так, что металл впивался в ладони. Моё сердце колотилось где-то в горле, а за спиной зияла пустота, манящая и ужасающая. — Клянись, сука! Клянись, что ты веришь мне и принимаешь его! Свою кровь! Своего наследника! Или я отпускаю руки!
Слёзы текли по моим щекам, но я не отводила взгляда.
Это был ультиматум.
Я поставила на кон всё — свою жизнь, жизнь нашего ребёнка и его душу.
Он смотрел на меня, и в его глазах шла война. Война между демонами прошлого и хрупкой надеждой на будущее.
Он видел моё отчаяние. Он видел, что я не блефую.
Он не поклялся. Не сказал ни слова. Он просто сделал последний шаг вперёд, и его руки, сильные и твёрдые, легли поверх моих, вцепившихся в перила. Он не стаскивал меня. Он просто держал. Его хватка была не грубой, а крепкой. Обещающей.
Он прижал свой лоб к нашим сплетённым рукам, и его тело содрогнулось в немом, сдавленном рыдании. Это был не плач. Это было крушение всей его защиты, всей его брони.
— Хорошо, — это слово вырвалось у него хриплым, сломанным шёпотом, полным капитуляции и чего-то нового, хрупкого и неизведанного. — Хорошо, мятежная принцесса... Хорошо.
— Без «хорошо», — повторила я, и мой шёпот был острее крика. Мои пальцы всё ещё впивались в холодный металл. — Говори так, чтобы я поверила. Чтобы ты поверил.
Тишина натянулась, как струна. Затем он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни капли уступчивости — только абсолютная, ледяная ясность, рождённая в самой глубине отчаяния. Он сделал шаг вперёд, на самый край разбитого балкона, так что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга.
— Если я, — его голос был тихим, но каждое слово падало с весом гильотины, — Ещё раз посмею усомниться в том, что этот ребёнок мой... Если хоть одна мысль, одно слово, один взгляд будут полны этой трусости...
Он замолчал, и в этой паузе слышалось эхо будущего кошмара.
— То я не просто упаду на колени. Я сделаю это у ног своего злейшего врага. Я сниму с себя всё оружие. И я отдам ему свою голову. Без борьбы. Без условий. Потому что тот, кто отрекается от своей крови, недостоин называться мужчиной и не заслуживает права дышать.
Он просто смотрел на меня, вкладывая в эту чудовищную, безумную клятву всю свою суть.
— Ты — моя жена, — продолжил он, и его голос приобрёл уже знакомые, властные нотки, но теперь они были направлены не на подчинение, а на защиту. — Он — мой ребёнок.
Я отпустила перила. Он поймал меня, прижал к груди, и его объятие было не объятием победы, а щитом. Щитом, который он только что выковал из самого страшного кошмара, который мог придумать для себя.
И в этом была его любовь. Страшная, уродливая, абсолютная.
Он погладил меня по голове, его большая ладонь была удивительно нежной на моих растрёпанных ветром волосах.
Я прижалась к его груди, слушая бешеный стук его сердца, который постепенно начинал утихать.
— Извини, что тогда сказала внизу... — прошептала я, пряча лицо в его рубашке, теперь мятой и пропахшей дымом и адреналином. — Просто эмоции...
Он издал короткий, хриплый звук, что-то среднее между смехом и вздохом. Его пальцы продолжали медленно водить по моим волосам.
— Всё нормально, мятежная принцесса, — его голос прозвучал над моим ухом устало, но без упрёка. — Главное, что ты в порядке. Что вы... — он слегка отстранился, и его рука скользнула с моей головы на плечо, а затем легла на спину, прижимая меня ещё крепче, — Вы в порядке.
Его мир, который только что рухнул и был заново собран, теперь вращался вокруг этой новой, хрупкой оси — нашего с ним ребёнка.
Валерио легко подхватил меня на руки, как будто я ничего не весила, и осторожно, обходя осколки, вынес с балкона. Он не сказал ни слова, пока нёс меня через разгромленную комнату, спускался по лестнице и входил на кухню.
— Тебе надо выпить успокоительное, — его голос прозвучал глухо, пока он ставил меня на кухонную тумбу.
Он достал из шкафа знакомый пузырёк, налил в стакан воды и протянул мне вместе с маленькой таблеткой.
Я послушно проглотила её, чувствуя, как холодная вода смывает ком в горле.
Затем он подошёл вплотную и встал между моих расставленных ног, его могучие плечи опустились. Он тяжело вздохнул и уткнулся лбом в моё плечо, как уставший ребёнок.
— Я накосячил, — прошептал он, и его голос, всегда такой уверенный, сейчас звучал сломанно и тихо.
— Нет, Валерио... — я обняла его за шею, запустила пальцы в его волосы. — Всё хорошо, правда. Бывает ведь такое. Все мы люди.
— Моя ярость, — он выдохнул, и его губы коснулись моей шеи в лёгком, почти невесомом поцелуе, полном покаяния, — Никогда не должна быть направлена на тебя. Никогда. Больше такого не будет. Я обещаю. Клянусь. Клянусь своим постом.
Я погладила его по мощному предплечью, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы.
— Я и правда какой-то... — начал он с горькой усмешкой, но я не дала ему договорить.
— Нет, — сказала я твёрдо, взяв его за подбородок и заставляя посмотреть на себя. В его глазах я видела ту самую, знакомую тень саморазрушения. — Не смей себя так обзывать. Понятно? Ты отличный, Валерио. Сильный. Верный. И я люблю тебя именно за то, какой ты есть. Даже с твоими демонами. Особенно — с ними. Потому что ты каждый день борешься с ними. И сегодня ты победил.
Он не ответил. Просто снова притянул меня к себе, и его объятие было таким крепким, таким безоговорочным, что в нём было всё — и раскаяние, и благодарность, и та самая, нерушимая уверенность, что мы справимся.
— Я кажется... — он запнулся, и слова вышли наружу тихим, неуверенным выдохом, словно он сам боялся их произнести. — Люблю тебя что ли.
Я не смогла сдержать короткий, сдавленный смешок, в котором смешались нежность и лёгкая истерика.
— Самое глупое признание, которое я слышала, — выдохнула я, прижимаясь лбом к его виску.
— Ну вот, я и говорю, что... — он начал оправдываться, смущённый и растерянный, но я перебила его.
— Валерио, но от тебя! — я отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, и мои пальцы легли на его щёки. — От тебя оно очень ценное, понимаешь? Ты не бросаешься такими словами. И я тоже тебя очень люблю. И мне сейчас стало так хорошо, так светло, когда я услышала эти слова.
Я почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза, и быстро смахнула её тыльной стороной ладони.
Он заметил. Его брови сдвинулись, и в глазах мелькнула знакомая тень вины.
— Я тебя ещё и до слёз довёл, — прошипел он с таким искренним ужасом, будто совершил непоправимое преступление.
— Валерио, — я мягко улыбнулась, проводя большим пальцем по его скуле. — Это слёзы радости. Радости и любви.
И чтобы доказать это, я наклонилась и поцеловала его. Мягко, нежно, без той ярости и отчаяния, что были раньше.
— Да я всё-таки тебя люблю, — прошептал он, и в этот раз слова прозвучали твёрдо, как окончательный вердикт, вынесенный самому себе.
Но следом его лицо озарила та самая, редкая, мальчишеская ухмылка, смешанная со смущением.
— Ну у меня член ещё встал так... — он нервно провёл рукой по затылку, отводя взгляд. — Я прямо сейчас засмущаюсь, мятежная принцесса.
Я не смогла сдержать улыбку, глядя, как этот титан, только что решавший судьбы и крушивший двери, теперь краснел из-за простой физиологии.
Я медленно протянула руку и ладонью, сквозь ткань дорогих брюк, мягко обхватила его напряжённый, твёрдый член. Он резко вдохнул, и его губы непроизвольно приоткрылись в беззвучном стоне.
— Ничего страшного, — прошептала я, глядя ему в глаза, пока мои пальцы изучали знакомую, мощную форму. — Это ведь тоже часть тебя. И мне нравится каждая часть.
Он облизнул губы, его тёмные глаза потемнели ещё больше, но теперь в них читалось не бешенство, а знакомое, томное желание, смешанное с той самой, новой, хрупкой нежностью. Его бёдра инстинктивно дёрнулись навстречу моей руке, иская большего давления.
— Будет отлично, если ты подрочишь мне, — его голос прозвучал низко и хрипло, пока он одной рукой расстёгивал ширинку и снимал брюки, освобождая своё полное возбуждение.
Я не стала заставлять его ждать. Моя ладонь скользнула по его длине, от основания к головке, уже влажной от предвозбуждения.
Он зажмурился, издав сдавленный стон, и его руки впились в столешницу по обе стороны от меня. Каждый его сдавленный вздох, каждый мускул, напрягавшийся под моими пальцами, был молчаливой клятвой — клятвой доверия, клятвой того, что отныне всё будет по-другому.
— А как ты подделала мочу и документы? — прошептал он, его голос был густым и прерывистым, пока его бёдра медленно, ритмично двигались в такт движениям моей руки.
Я чувствовала, как его тело отвечает на каждое прикосновение, и это придавало мне странную смесь уверенности и вины.
— Угрожала, — тихо призналась я, не останавливаясь. — Мочу попросила у охранника. Пригрозила, что если он не сделает, то я сама создам ситуацию, и всем будет казаться, что это он меня изнасиловал.
Из его груди вырвался низкий, сдавленный стон, но в нём слышалось не осуждение, а что-то похожее на одобрение.
— Ммм, как хорошо... — прошептал он, и его пальцы впились в мои бёдра.
— А к врачу... — продолжила я, чувствуя, как его ритм сбивается от возбуждения, — Я приставила пистолет к его виску. Сказала, что либо он подделывает анализы, либо я выстрелю себе в живот прямо у него в кабинете.
— Замечательно, — выдохнул он, и это слово прозвучало как высшая похвала в его извращённой системе ценностей. Его дыхание стало чаще, движения бёдер — более отчаянными, требовательными. — Моя мятежная принцесса... Готова на всё... Ради нашего...
Он не договорил, но я поняла.
Ради нашего ребёнка.
Он видел в них не предательство, а силу. Ту самую силу, которая была нужна, чтобы выжить в его мире и защитить то, что принадлежало ему.