39. Причуды.
Шестой месяц беременности.
Мы возвращались с УЗИ, наконец-то узнав пол ребёнка — поздно, конечно, но последние месяцы война с Скалли и Саморано отнимала всё внимание и время.
Напряжение витало в воздухе, но сегодня, с крошечной чёрно-белой фотографией в сумочке, в машине царило редкое, хрупкое спокойствие.
Я сидела, глядя на профиль Валерио, который с мрачной сосредоточенностью вёл машину, и чувствовала, как под рёбрами толкается тот самый источник нашего недавнего перемирия. И мне вдруг дико захотелось его подразнить. Снять это напряжение. Вернуть хоть на мгновение ту лёгкость, что была в Дубае.
Я повернулась к нему и, глядя в лобовое стекло, с самым невинным видом пробормотала себе под нос:
— Ну конечно, мальчик. Кого ещё можно было ожидать. Весь в отца. Уже сейчас командир. Толкается, как будто штурмует соседние территории. Скоро, глядишь, потребует себе в управление пару кварталов.
Я видела, как его пальцы на руле слегка дёрнулись. Он не повернул голову, но его плечи напряглись.
— Молчи, мятежная принцесса, — буркнул он беззлобно.
— А что? — я нарочно расширила глаза. — Это же прекрасно! Нашёл себе преемника. Только вот интересно, он унаследует твою любовь к чёрным лимузинам или мою — к розовым «Роллс-Ройсам»? Хотя, учитывая твои гены, скорее всего, первое. Бедный мальчик, вся жизнь в мрачных тонах.
Он фыркнул, но уголок его рта дёрнулся.
— Он унаследует здравый смысл, чего тебе явно не хватает.
— Ой, не знаю, не знаю, — вздохнула я, положив руку на живот. — Вот он опять... Наверное, требует, чтобы папа не грубил маме. Чувствует, что атмосфера портится.
Валерио наконец повернул ко мне голову. В его глазах, уставших и озабоченных, на мгновение вспыхнули знакомые насмешливые огоньки.
— Если он унаследует твой характер, мятежная принцесса, то мне придётся отдать ему все территории в день его рождения.
Я рассмеялась, и смех был настоящим, лёгким. Он снова уставился на дорогу, но теперь в его позе читалось меньше напряжения.
Моя глупая, язвительная болтовня сделала своё дело — она напомнила нам, что за всеми войнами, интригами и опасностями есть нечто большее. Есть будущее.
Мы остановились у особняка.
Я с некоторым усилием выбралась из машины, опираясь на косяк двери. Округлившийся живот уже заметно менял центр тяжести. Валерио вышел с другой стороны, его взгляд был прикован к моим движениям, готовый в любой момент подхватить, но я сделала вид, что не замечаю этой гиперопеки.
Я повернулась к нему, положив руку на живот с преувеличенно скорбным видом, и продолжила своё язвительное представление.
— Эх, малыш, — громко вздохнула я, обращаясь к своему животу, — Знал бы ты, как твою маму вообще тиранили... Бедный ты мой... Тебя же, можно сказать, с самого зачатия херачили противозачаточными! Представляешь? Папаша так не хотел тебя пускать в этот мир, что травил тебя химией. А ты взял да выжил! Назло! Молодец!
Я видела, как лицо Валерио потемнело. Он сжал кулаки, но не от гнева, а от того самого, знакомого чувства вины, которое я так искусно сейчас раскачивала.
— Анна, хватит, — его голос прозвучал предупреждающе, но без настоящей злости.
— Что «хватит»? — не унималась я, медленно идя к входной двери. — Правда глаза колет? Малыш-то имеет право знать историю своего героического выживания! Как он боролся с папиными ампулами! Настоящий воин!
Он догнал меня за два шага, его рука легла мне на поясницу, не столько для поддержки, сколько в молчаливом жесте, призывающем к прекращению огня.
— Он всё слышит, — прошипел он мне на ухо, но в его тоне сквозило скорее смущение, чем ярость.
— И пусть слышит! — парировала я, останавливаясь на пороге и поворачиваясь к нему. — Пусть знает, с каким упрямым ослом ему придётся иметь дело. И с какой... — я ткнула пальцем ему в грудь, — Невероятно любящей матерью, которая ради него готова была и на шантаж, и на угрозы пистолетом. Так что готовься, Варгас-младший, тебя ждёт интересная жизнь.
Я вошла в дом, оставив его стоять на пороге с самым растерянным и одновременно смягчённым выражением лица, какое я только видела.
Моя язвительность была моим оружием — не только чтобы досадить ему, но и чтобы заставить его смеяться над своими же демонами, принимать прошлое и смотреть в будущее без того вечного груза вины, что он таскал на своих плечах. А громкий пинок под сердцем был мне знаком, что наш маленький «воин» полностью одобряет такую тактику.
Через некоторое время я уже стояла посреди комнаты, которую мы выбрали для малыша.
Воздух был наполнен запахом свежей краски и древесной пыли.
Ренато и пара других бойцов, на удивление ловко орудовавших шпателями и валиками, занимались ремонтом.
Я, уперев руки в бока, с видом самого придирчивого прораба обходила периметр.
— В углу косяк, — указала я пальцем на едва заметную неровность. — Видите? Штукатурка легла криво. Исправить.
Ренато, стоя на стремянке с валиком в руке, испустил долгий, страдальческий вздох. Он был в строительном комбинезоне, и на его обычно каменном лице читалось выражение глубочайшего утомления.
— Анна, прошу тебя, уйди, — пробурчал он, не оборачиваясь. — Ты всю пыль поднимаешь и нервы мне треплешь. Мы всё сделаем как надо.
Я положила руку на живот и надула губы.
— Ну вот, видишь, малыш... — громко начала я, обращаясь к своему пузу. — Как не любят твою маму в этой Испании... Все выгоняют, командуют. Может, мне вообще уехать? Назад, в Россию. Там хоть мороз, зато никто не будет указывать, как тебе свою комнату обустраивать.
Эффект был мгновенным. Ренато замер на стремянке, его спина напряглась. Один из «рабочих», бывший на самом деле одним из самых грозных бойцов Валерио, не удержался и фыркнул, но тут же сделал вид, что заходился кашлем.
Ренато медленно, очень медленно спустился вниз. Он подошёл ко мне, и его лицо было бесстрастным, но в глазах я прочитала безмолвную мольбу.
— Не надо, — сказал он тихо, но очень чётко. — Никуда ты не поедешь.
— А почему? — сделала я невинные глаза. — Здесь же меня никто не ценит. Даже косяк поправить не дают.
Он посмотрел на меня, потом на мой живот, потом снова на меня. И в его взгляде читалась простая, суровая правда: если я уеду, Валерио сойдёт с ума, а вместе с ним, возможно, и половина Барселоны.
— Угол, — сдавленно произнёс он, обращаясь к своим людям. — Поправить. И чтобы идеально было. Слышите?
Он повернулся и снова полез на стремянку, но на этот раз его плечи дёргались от сдерживаемого смеха.
Моя маленькая месть за все их вечные «уйди» и «не мешай» была исполнена. И в глубине души я знала — они перекрасят эту комнату двадцать раз, если понадобится. Потому что внутри меня рос не просто ребёнок.
Рос будущий Варгас.
И его капризы, даже переданные через мать, были для них законом.
Мне захотелось отчаянно понюхать побелку, а может даже и погрызть...
Я стояла в комнате, где шел ремонт, уткнувшись носом в шершавую, прохладную поверхность свежезашпаклеванной стены, и делала глубокие, жаждущие вдохи. Едкий, известковый запах заполнял голову, странным образом успокаивая и вызывая это дикое, первобытное желание попробовать её на вкус. Мои пальцы уже тянулись, чтобы отколоть маленький кусочек...
В этот момент в комнату вошёл Валерио.
Я не сразу услышала его шаги, оглушённая собственным странным вожделением. Я почувствовала его присутствие лишь тогда, когда его тень накрыла меня. Я медленно обернулась, всё ещё держась за стену, как пьяная.
Он молча подошёл ко мне, его движения были медленными и осторожными, будто он приближался к дикому, непредсказуемому зверю. Он не стал ничего говорить. Он просто мягко, но неумолимо, взял меня за запястье и отвёл мою руку от стены. Затем он обхватил меня сзади, его большие ладони легли на мой живот, и он просто стоял, прижимая меня к своей груди, глядя на злополучный угол.
— Мятежная принцесса, — наконец произнёс он, и его голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое, смущённое колебание. — Мы купим тебе самый дорогой пармезан в мире. Или мрамор, если захочешь. Но эту стену... Пожалуйста, не ешь. Я только что заплатил за неё итальянскому мастеру целое состояние.
— Но она так вкусно пахнет, — упрямо пробормотала я, позволяя ему выводить меня из комнаты, но не сводя жалостливого взгляда с шершавой, манящей поверхности.
Он тяжело вздохнул у меня над ухом, и его дыхание согрело шею.
— Это запах шпаклёвки, мятежная принцесса. В ней нет ничего съедобного. Хотя, — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала знакомые нотки сарказма, — Учитывая её цену, она должна быть на вкус как чёрная икра.
Мы вышли в коридор, и он развернул меня к себе, его руки остались на моих бёдрах. Его взгляд был пристальным и до смешного серьёзным.
— Слушай меня внимательно, — он сказал, глядя мне прямо в глаза. — Если ты съешь стену, итальянский мастер, которого я нанял, совершит харакири у нас на пороге. Из принципа. Его предки расписывали Сикстинскую капеллу, а ты хочешь превратить его творение в закуску.
Я надула губы, изображая обиду, но внутри уже подступал смех.
— Ну и что? Пусть расписывает. А я буду грызть. Это же искусство, его должно быть... Хм... Интеллектуально перевариваемо.
Валерио зажмурился, как будто от физической боли.
— Боже. Ты невыносима. Ренато! — его голос пророкотал по коридору.
Через мгновение его правая рука появился в дверном проёме, с лицом, выражавшим полную готовность к новому безумию.
— Босс?
— Немедленно найди ей... — Валерио запнулся, отчаянно пытаясь подобрать слова, — Найди ей самый большой и самый дорогой кусок пармезана или гранита. Или что она там захочет грызть. Только чтобы это не было частью моего особняка.
Ренато бросил на меня короткий, полный немого укора взгляд и кивнул.
— Сделано.
Он удалился, а Валерио снова повернулся ко мне. Он провёл рукой по своим волосам, и в его глазах читалась та самая, знакомая смесь раздражения, обожания и полнейшего истощения.
— Ты довольна? Теперь у тебя будет личный сыр для... Заточки зубов.
Я нежно потянулась и поцеловала его в щёку.
— Очень. Но знаешь, что было бы ещё лучше?
Он насторожился, его взгляд стал подозрительным.
— Что?
— Если бы ты его немножко... Подкрасил в цвет этой стены, — прошептала я, делая самые невинные глаза, какие только могла изобразить. — Чтобы был полный эффект присутствия.
Он несколько секунд просто смотрел на меня, его лицо было абсолютно непроницаемым. Потом он медленно, очень медленно покачал головой, развернулся и пошёл прочь по коридору, бормоча себе под нос:
— Я глава одной из самых могущественных семей Испании. Я веду войну с двумя кланами одновременно. А моя беременная жена заставляет меня красить сыр в цвет шпаклёвки.
Я слышала, как он добавил уже почти шёпотом, полным капитуляции:
— И чёрт возьми, я сейчас пойду искать пищевой краситель.
Через время. Валерио ходил по коридору и разговаривал по телефону, его шаги были быстрыми и деловыми. А я шла следом, как утёнок за матерью, и ела свой пармезан.
Он шагал от гостиной к кабинету, его голос гремел повелительными испанскими фразами. Я плелась за ним, отламывая кусочек за кусочком от своего сыра. Мой живот тяжелым шариком выпирал вперед, мешая идти быстро, но я упрямо не отставала.
Он развернулся у книжного шкафа, прошел обратно мимо меня, даже не глядя. Я тоже развернулась и поплелась назад, жуя. Пятки отдавались легкой болью, но я не останавливалась. Просто шла за этим грохочущим ураганом в костюме, с моим скромным обедом в руках.
Он снова остановился у окна, выслушивая доклад. Я остановилась в двух шагах сзади, облокотившись плечом о косяк двери, и доедала последний ломтик. Просто ждала. Как верный щенок.
Как его тень.
Валерио резко обернулся на очередной шорох и хруст у себя за спиной. Его телефонный разговор явно подходил к концу, и последние фразы он бросил в трубку уже почти машинально, не сводя с меня глаз. Наконец, он сунул аппарат в карман, и в тишине коридора остались только мы двое.
Я стояла, все так же держа в руке свой нелепый, подкрашенный сыр, и не смогла сдержать широкой, чуть виноватой улыбки.
Вид у него был такой — одновременно изможденный и безгранично смягченный. Он сделал несколько шагов в мою сторону, и теперь мы стояли совсем близко. Его тень накрыла меня целиком.
— Чего ты ходишь за мной? — спросил он, и в его низком голосе слышалась не столько досада, сколько глубокая, почти отцовская нежность и легкое недоумение.
Я тут же надула губы, изобразив преувеличенную обиду, и приложила ладонь с сыром к сердцу, как актриса в мелодраме.
— А что, ты уже не хочешь? Всё? — вздохнула я театрально. — Пропала любовь, да?!
Он не выдержал и рассмеялся. Он стряхнул с себя остатки напряжения делового разговора, и в его глазах осталась только ясная, безоговорочная нежность. Он не стал ничего отвечать словами. Вместо этого он наклонился и поцеловал меня.
Его губы коснулись моих на мгновение, тепло и сухо, словно ставя точку в нашей глупой игре. А пока он целовал меня, его большая, сильная рука легла на мой живот и принялась медленно, почти лениво поглаживать его через ткань.
— Я хочу, чтобы ты меня трахнул, и мы ели одновременно сыр, — выпалила я, глядя на него влюблёнными и немного безумными глазами.
Его рука на моём животе замерла. Он оторвался от поцелуя, и я увидела в его глазах целую бурю эмоций: шок, мгновенную вспышку желания, недоумение и то самое обожание, которое сводило его с ума.
Он несколько секунд молча смотрел на меня, словно переваривая эту немыслимую просьбу.
— Ты... — он начал и запнулся, что было для него крайне несвойственно. — Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно, — кивнула я, с наслаждением отламывая ещё кусочек пармезана и протягивая ему. — Вот. Для синхронизации.
Он медленно взял сыр, всё ещё не отрывая от меня взгляда. Затем его лицо озарила та самая, хищная, понимающая ухмылка.
— Мятежная принцесса, — его голос стал низким и хриплым, обещающим. — Ты знаешь, что это, наверное, самая безумная и отвратительная идея, которая приходила тебе в голову?
— Но ведь тебе нравится, — прошептала я, чувствуя, как по телу разливается знакомое тепло.
— Да, — просто сказал он.
Он отломил кусок сыра зубами, ни на секунду не отводя от меня горящего взгляда. Затем его руки обхватили меня, и он повёл меня, пятясь, в сторону ближайшей стены. Его губы снова нашли мои, и я почувствовала на своём языке солёно-сливочный вкус пармезана, смешанный с его вкусом.
Он поднял моё платье, его пальцы скользнули по коже бёдер, и мир сузился до хруста сыра, его тяжёлого дыхания у моего уха и острого, животного желания, которое пожирало нас обоих, превращая абсурд в самую сладкую реальность.
— Нет, Валерио... — я мягко отстранилась, положив ладонь ему на грудь. — Меня тошнит, я что-то уже не хочу.
Всё то возбуждение, что секунду назад пылало в его глазах, мгновенно сменилось настороженной заботой. Он тут же ослабил хватку, но не отпустил совсем, внимательно вглядываясь в моё лицо.
— Опять? — его голос стал низким и мягким. Он провёл большей ладонью по моему лбу, проверяя, не горячий ли он. — Сыр перегрузил желудок?
Я лишь слабо кивнула, закрывая глаза и стараясь прогнать подкатывающую тошноту. Всё ещё держа меня за талию, он второй рукой поднял с пола упавший кусок пармезана и отшвырнул его в сторону.
— Всё, хватит с тебя «шпаклёвки», — твёрдо заявил он, уже полностью переключившись в режим опеки. — Сейчас принесу воды.
Он бережно подхватил меня на руки, как будто я была не беременной женщиной, а хрупкой фарфоровой куклой, и понёс в спальню. Всё его мимолётное желание растворилось без следа, уступив место куда более сильному инстинкту — защищать меня и нашего ребёнка.
Валерио бережно уложил меня на прохладные шелковые простыни, его движения были удивительно мягкими для таких больших и сильных рук. Он не отходил ни на шаг, пока я делала маленькие глотки, его взгляд был прикован к моему лицу, выискивая малейшие признаки ухудшения.
— Плохо... — простонала я, отодвигая стакан и закрывая глаза, стараясь подавить подступающую тошноту.
Он мгновенно взял со столика металлическое ведёрко для льда и поставил его рядом с кроватью, на всякий случай. Затем сел на край кровати, его мощное тело слегка погрузилось в матрас.
— Дыши, мятежная принцесса, — его голос был тихим и ровным, успокаивающим. — Просто дыши. Всё пройдёт.
Он положил свою теплую ладонь мне на лоб, затем провел пальцами по вискам, совершая легкие, массирующие движения. Его прикосновения были уверенными и нежными, они отвлекали от неприятных ощущений в животе.
— Всё, никакого больше сыра, — сказал он уже более строго, но в его тоне сквозила та же бесконечная забота. — Завтра Ренато привезет тебе самых безопасных, специальных крекеров. И имбирного чая.
Я лишь слабо кивнула, чувствуя, как тошнота понемногу отступает под воздействием его спокойного присутствия и заботливых рук.
В такие моменты он был не грозным боссом мафии, а просто моим Валерио, готовым на всё, чтобы мне стало хоть немного легче.
— Как назовем сына? — спросила я, глядя в потолок и все еще чувствуя привкус тошноты на языке. Его рука в моих волосах была единственным якорем.
Он не задумался ни на секунду. Ответ пришел мгновенно, будто он давно его выносил в сердце.
— Элио.
Он произнес это имя низко, с той особой испанской гортанностью, которая делала его одновременно сильным и певучим. Оно повисло в воздухе, наполняясь весом и значением.
— Элио... — тихо повторила я, пробуя его на вкус. Оно было теплым и твердым, как камень. И тогда меня осенило. Я повернула голову, чтобы встретиться с его взглядом. — Давай будем с ним разговаривать на трех языках. Русский, английский и, понятное дело, испанский...
Мой голос звучал слабо, но в нем была уверенность.
Он посмотрел на меня, и в его темных глазах вспыхнуло одобрение. Уголок его рта дрогнул.
— Конечно, — ответил он просто, и в этом одном слове был весь его мир: прагматичный, стратегический и безоговорочно преданный идее силы.