40. Начало.
Девятый месяц.
Непростой, тяжёлый, когда каждый шаг давался с усилием, а живот казался отдельным, огромным и очень своенравным существом.
Я осторожно, держась за резную дубовую перила, спускалась по лестнице следом за Валерио. Он шёл чуть впереди, погружённый в свои мысли, его широкая спина в идеально сидящей рубашке была моим ориентиром.
И тут, на середине величественного мраморного пролёта, случилось это. Внутри что-то щёлкнуло, будто лопнул пузырь, и следом — тёплый, неудержимый поток, хлынувший по моим ногам и с тихим плеском разлившийся по светлым ступеням.
Я замерла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по щекам разливается краска.
Валерио, услышав этот звук и почувствовав, что я остановилась, резко обернулся. Его взгляд, сначала вопрошающий, скользнул с моего растерянного, покрасневшего лица на мои ноги, а затем на небольшую, но очень заметную лужицу, медленно растущую на дорогом мраморе.
На его лице не было ни паники, ни даже особого удивления. Брови лишь чуть приподнялись, а в глазах вспыхнула знакомая, хитрая искорка. Уголок его губ дрогнул в сдерживаемой ухмылке.
— Мятежная принцесса, — произнёс он, и его голос прозвучал нарочито медленно и глубоко, с лёгкой, почти что бытовой небрежностью. — У тебя недержание?
Это было последней каплей.
Вся моя неловкость мгновенно испарилась, сгорела в огне возмущения и новой, накатывающей волны странного ощущения внизу живота — первой, пока ещё робкой схватки.
— Идиот, у меня роды! — выдохнула я, и мой голос прозвучал громко и отчётливо, наполненный одновременно паникой и упрёком.
Словно по волшебству, всё его напускное спокойствие и насмешливый тон испарились.
Его лицо стало абсолютно серьёзным, черты заострились,. Он не сказал больше ни слова.
В два шага он преодолел расстояние между нами, и его сильные руки уже уверенно подхватывали меня, поднимая на руки.
— Всё, — коротко бросил он, и в этом одном слове была вся его собранность и решимость. — Всё, не бойся. Я тут.
И пока он нес меня вниз, его голос, громовой и властный, уже гремел на весь особняк:
— Ренато! Машину!
Он бережно усадил меня на заднее сиденье лимузина, и в этот момент новая, уже более сильная схватка сжала живот стальным обручем.
По моим щекам покатились предательские слезы — не столько от боли, сколько от переполнявшего волнения и страха.
Валерио, оказавшись рядом, не стал говорить пустых утешений. Он просто притянул меня к себе и губами, теплыми и твердыми, коснулся моих щек, смывая эти соленые капли. Его прикосновения были безгранично нежными и в то же время полными несгибаемой решимости.
— Потерпи чуть-чуть, мятежная принцесса, ещё чуть-чуть, — шептал он, и его низкий голос был моим якорем в нарастающем хаосе ощущений. Его губы скользнули с щек на виски, затем на плечи, будто он пытался своим прикосновением забрать часть моей боли.
Я смотрела ему в глаза, в эти бездонные темные глубины, в которых сейчас не было ни капли привычной насмешки или суровости — только абсолютная концентрация, трепет и обещание защиты. В них я черпала силы.
Ренато, сидя за рулем, уже вывел машину на улицу. Двигатель заурчал, и Барселона за окном поплыла мимо, превратившись в размытую картину огней.
Частный роддом, больше похожий на пятизвездочный отель, тишина и лишь приглушенные шаги за дверью. Нас разместили в просторной палате, где пахло антисептиком и свежим бельем.
Теперь оставалось только ждать.
Я не могла лежать. Внутри всё было сжато в тугой, живой узел. Инстинкт гнал меня с места. Я ходила по палате, медленно, переваливаясь с ноги на ногу, опираясь ладонями на поясницу. Каждый шаг отдавался глухой тяжестью внизу живота. Прохладный ламинат немного освежал босые ноги.
Валерио не отходил ни на шаг. Он был моей тенью. Когда я останавливалась, пережидая очередной спазм, его руки тут же ложились мне на плечи или на спину, согревая, поддерживая.
Я плакала. Слезы текли по моим щекам сами собой — от усталости, от боли, от беспомощности перед этим неумолимым процессом, который я не могла контролировать.
И он делал всё. Абсолютно всё, что только могло прийти в голову.
Когда я рыдала, прижавшись лбом к холодной стене, он мягко отворачивал меня к себе и просто обнимал. Нежно, но так крепко, что, казалось, он пытался принять на себя часть этой боли.
Он садился со мной в кресло и, прижимая к своей груди, начинал медленно покачиваться, как с ребёнком. Ритмичное, убаюкивающее движение, его тёплое дыхание в моих волосах — это хоть ненадолго, но отвлекало от спазмов, заставляя сосредоточиться на чём-то другом.
Его большая, тёплая ладонь не прекращала гладить мою спину — широкими, медленными кругами, разминая зажатые мышцы, пытаясь снять напряжение. Иногда он просто стоял рядом, держал меня за руку и молча смотрел в глаза, и в его взгляде читалось такое участие и такая собственная, мужская беспомощность, что мне вдруг становилось его жаль, и я пыталась улыбнуться сквозь слёзы.
Акушерка, видя моё истощение, предложила классический способ ускорить процесс — походить по лестнице.
Так мы и оказались в пустынной больничной лестничной клетке. Ступеньки уходили вниз и вверх в безрадостной бетонной перспективе. Валерио, не говоря ни слова, просто пошёл рядом со мной.
Я убрала руки за спину, сцепив пальцы, пытаясь хоть как-то разгрузить ноющую поясницу, и пошла вниз.
Шаг.
Остановка на схватке, когда мир сужался до боли в животе и его руки, лежащей на моей спине.
Потом снова шаг. Затем медленный подъём, когда ноги становились ватными, а дыхание сбивалось.
Мы молча ходили по этим бетонным пролетам, словно в каком-то странном, медитативном ритуале.
Роды начались. Когда меня перевезли в родильный зал и помогли перебраться на специальное кресло, я встретила взгляд Валерио, полный решимости и тревоги. Он уже сделал шаг вперёд, но я резко покачала головой.
— Нет, — выдохнула я, и в моём голосе не было места для споров. — Я не пущу тебя. Не хочу, чтобы ты это видел.
Он замер. На его лице бушевала внутренняя борьба — желание быть рядом и уважение к моей воле. В конце концов, он безмолвно кивнул, его челюсть напряглась. Он отступил за штору, но я знала — он не уйдёт. Он будет стоять там, в нескольких метрах, слушая каждый мой звук, стиснув кулаки от бессилия.
И началось.
Роды были сложными, мучительными. Каждая потуга выжимала из меня все силы, казалось, тело разрывается на части. Визг, хриплый и нечеловеческий, вырвался из моего горла, когда очередная волна боли накатила с такой силой, что перехватило дыхание. Я задыхалась, цепляясь за простыни, мир сузился до ослепительно белого света ламп и голосов акушерок, которые звучали как будто из-под воды.
— Дыши, Анна, дыши! Глубоко!
Но дышать было невозможно. Воздух перекрывало животное, всепоглощающее ощущение, что меня раскалывают пополам. Я сжимала поручни так, что кости трещали, и снова кричала, уже не стесняясь, не думая ни о чём, кроме этой первобытной, стихийной агонии. Где-то там, за шторой, стоял он. И, возможно, самое большое мучение для него было — слышать всё это и не иметь права войти.
— Я не могу! — крикнула я, когда боль достигла апогея, и слёзы ручьём потекли по моим щекам. — Вытащите это из меня, пожалуйста!
Я рыдала, захлёбываясь собственными слезами и чувствуя полное истощение. И тут его ладонь снова коснулась моего лица. Валерио, не обращая внимания на медперсонал, большим пальцем осторожно вытер мои мокрые щёки.
— Мятежная принцесса, — его голос прозвучал тихо, но с той самой стальной уверенностью, что проникала прямо в душу. Он крепко взял меня за руку, заставляя встретиться с его взглядом.
Он сам начал дышать глубоко и ровно, словно пытаясь своим ритмом задать мой. Его глаза не отпускали меня, становясь единственной точкой опоры в этом хаосе боли.
— Вместе, — прошептал он, и это было уже не просьбой, а приказом. — Вместе, понимаешь? Мы всегда всё делаем вместе. И это — тоже.
Я собрала все оставшиеся силы и, следуя командам акушерки, наконец, по-настоящему потужилась. Вся комната, все звуки сплылись в одно напряжённое ожидание. Ещё один рывок, ещё один — и внезапно мучительное давление исчезло, сменившись странной пустотой, а затем тихим, влажным плачем.
Валерио резко выдохнул, и его губы горячо прижались к моему виску.
Медсестры быстро обтерли маленькое тельце, завёрнутое в белую слизь и кровь, и через мгновение тёплый, влажный комочек положили мне на грудь. Он был таким крошечным, таким сморщенным, и его крик был самым прекрасным звуком на свете.
Я прижала его к себе дрожащими руками, чувствуя, как его сердце бьётся в такт моему.
Валерио не отрывал от нас взгляда. Его рука легла поверх моей на спинке сына, его палец осторожно коснулся крошечной ладошки.
Через неделю.
Я вышла из стеклянных дверей роддома, щурясь от непривычно яркого солнечного света. В руках я бережно несла самый драгоценный свёрток в моей жизни — нашего сына.
Элио, укутанный в мягкий белый конверт, мирно посапывал, его крошечное личико было безмятежным после недели небольших испытаний, привыкания к новому миру.
Перед подъездом, как и положено, его ждал кортеж. И он — Валерио. Он стоял, отбросив сигарету, его взгляд, скользнув по окружающим охранникам, мгновенно нашел нас и уже не отрывался. Он был без пиджака, рубашка закатана до локтей, и в его позе читалась не просто готовность, а нетерпеливое ожидание.
Он быстрыми шагами закрыл расстояние между нами, и его руки — уверенные, но на удивление бережные — приняли из моих рук маленький свёрток. На мгновение он задержал взгляд на спящем личике, и что-то невероятно мягкое, почти неуловимое, мелькнуло в его обычно твёрдых чертах. Затем он обнял меня за плечи, притянул к себе и губы его коснулись моего виска. Это был поцелуй, полный безмолвной благодарности и облегчения.
— Ты настрадалась с ним за эту неделю, — тихо прошептал он мне на ухо, его голос был глуховат от сдерживаемых эмоций. — Теперь моя очередь.
Он ещё раз взглянул на сына, поправил уголок конверта, закрывавший его от солнца, и его тон сменился на привычный, решительный.
— Всё, поехали домой. Тебе надо отдыхать.
Мы вернулись в особняк. Пока Валерио нёс Элио, я зашла в детскую и взяла ту самую плетёную лежанку-корзинку, чтобы поставить её на нашу кровать. Когда я зашла в спальню, Валерио уже осторожно, как хрустальную вазу, положил спящего сына прямо на покрывало.
Он стоял над кроватью, застыв в нерешительности, его могучая фигура выглядела нелепо растерянной перед этим крошечным существом.
— Чего ты стоишь? — тихо спросила я, ставя корзинку рядом.
— А что делать? — так же тихо, почти шёпотом, ответил он, не отрывая взгляда от Элио. — Он спит и всё.
Мне стало смешно от его беспомощности.
— Валерио, раздевай его до боди. Он вспотеет и спарится в этом уличном комбинезоне.
Он послушно, но с крайней осторожностью, принялся расстёгивать крошечные кнопки на детском комбинезоне. Каждое его движение было медленным и выверенным.
— Ему не больно? — спросил он, снимая первый рукав.
— Нет, — успокоила я его, укладывая в корзинку мягкую пелёнку.
Он продолжил, и когда нужно было высвободить ножку, он бережно приподнял её двумя пальцами.
— А вот ножку не больно? Я её просто так поднял, — в его голосе прозвучала настоящая тревога.
— Валерио, ему не больно, — повторила я, с нежностью глядя, как этот грозный мужчина боится сделать лишнее движение, чтобы не навредить нашему сыну. — Он же не из фарфора.
Наконец, Элио остался в одном лёгком боди. Валерио с облегчением выдохнул и бережно, как самого ценного груза, переложил его в лежанку.
Мы оба стояли и смотрели, как ровно дышит наш сын.
— Он такой маленький, — прошептал Валерио, и в его голосе звучало почти благоговейное изумление.
Он осторожно протянул руку и положил свой указательный палец рядом с крошечной ладошкой сына.
Он замолчал, вглядываясь в спящее личико, и в его глазах мелькнула тень какой-то глубокой, неизбывной тревоги.
— Неужели он вырастет таким как я... — это прозвучало не как надежда, а как сомнение, даже страх. Он посмотрел на меня. — А что нам с ним теперь делать?
Я не смогла сдержать короткий, тихий смешок. Его растерянность была одновременно трогательной и комичной.
— Я не знаю, — честно призналась я. — Наверное, просто ждать, когда проснется.
Валерио кивнул, словно получив важнейшее указание. С невероятной бережностью он переложил Элио в мягкую корзинку, поправил уголок пелёнки.
Затем, к моему удивлению, он стал раздеваться сам, скинул рубашку и брюки и в одних боксерах улёгся на кровать рядом с корзинкой, устроившись на боку так, чтобы его лицо было на одном уровне со спящим сыном.
— Классно, ты спать? Серьёзно? — удивлённо прошептала я. — Ты же только что приехал.
— Ты можешь идти отдыхать, мятежная принцесса, — так же тихо ответил он, не отрывая взгляда от Элио. — Я полежу с ним. Как мужчина с мужчиной.
Он протянул руку и положил свою ладонь на бортик корзинки, почти касаясь сына.
— Он все равно скоро проснется, — прошептала я. — По расписанию он захочет есть.
— У него уже и расписание даже есть, — выдохнул он, и в его голосе сквозь усталость пробилась какая-то гордость.
— Да, — я улыбнулась, глядя на маленькую, спящую фигурку в корзинке.
— Тогда, может... — начал Валерио, но в этот момент Элио открыл глаза.
Карие глазки устремились в потолок, он потянулся, хмыкнул. Валерио наблюдал за ним, замерев, как будто перед ним разминировали бомбу. Элио открыл рот и заорал плачем. Звук был неожиданно громким и требовательным, таким живым и властным, что Валерио дёрнулся всем телом, будто получил лёгкий удар током.
— Вот и всё, — я сказала мягко. — Расписание в действии.
Я подошла и взяла на руки Элио, аккуратно. Он тут же утих, уткнувшись мокрым личиком мне в грудь, только всхлипывал. Затем я посмотрела на Валерио. Он сидел на краю кровати, и в его глазах читалась полная растерянность.
— Ты будешь кормить его грудью? — спросил он тихо, будто задавая вопрос стратегической важности. — Мне отвернуться?
Я замерла. Элио, почуяв заминку, снова начал хныкать.
— Что? — это было всё, что я могла выдавить.
— Вдруг ты стесняешься, — пояснил он, совершенно серьёзно. — И вдруг ему не нравится, когда на него смотрят в такие моменты.
Я смотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но нет, его лицо было абсолютно честным.
— Мистер мафиози, это точно вы? — медленно проговорила я. — Тот самый босс, который в кабинете на столах делает всё, что захочет, и ни разу не покраснел?
— Корми сына! — вдруг воскликнул он, отмахиваясь от моих слов. — Он же орёт, ты не слышишь?
— Слышу, — кивнула я, прижимая Элио. — Но с темы не съезжай. Тебя что, смущает?
Он встал, подошёл ближе и посмотрел на Элио, который уже разошёлся не на шутку.
— У тебя мама тиран, да? — заговорил он с сыном суровым, но мягким тоном. — Совершенно тебя не кормит, бедного...
— Валерио!
— Ты его покормишь или нет? — нахмурился он, уставившись на меня. В его взгляде теперь боролись забота, раздражение и какая-то древняя, животная тревога за то, что его детёныш голоден.
Я, не сводя с него глаз, одной рукой расстегнула халат. Элио, почуяв близость, тут же напал ртом, жадно присосавшись. Резкий плач сменился тихим, довольным посапыванием.
Валерио застыл. Он смотрел то на мое лицо, то на сына, то снова на меня. Казалось, он впервые в жизни видит что-то настолько простое и настолько сложное одновременно.
— Ничего себе, — выдохнул он наконец. — Соображает.
— Нет, блин, не соображает, — парировала я, чувствуя, как усталость делает меня резкой. — Ты меня бесишь, Валерио. До истерики.
— Всё ясно, — прошептал он с преувеличенно трагическим видом, глядя на сына. — Элио, у нас дома тиран живёт. Ты понимаешь, в какой семье родился? Сплошные угрозы.
— Я тебя пристрелю, — выдохнула я беззлобно. Элио к этому моменту наелся и отвалился от груди, его ротик обмяк. Я поправила халат.
Валерио, не говоря ни слова, протянул руки. Я передала ему сына. Он взял его так осторожно, будто ему вручили гранату с выдернутой чекой.
— Я правильно держу? — спросил он, замерши в нелепой позе.
— Да. Всё правильно.
— Пойду я, расскажу ему, какая у него мама злая, — объявил Валерио и направился к двери, качая на руках.
Я закрыла глаза, откинувшись на подушки. Он уже был в дверях, когда я услышала его голос, такой тихий, что его едва можно было разобрать.
Шепот, обращённый не ко мне, а к тому, кто был у него на руках:
— Мама у тебя супер. Не слушай её. Она у нас просто устала.