ЭПИЛОГ
Элио теперь полтора года. Ходит во всю, бубнит что-то на своём, орёт, и с особым упоением лупит ладошкой по щетине Валерио, когда тот пытается его поцеловать.
А Валерио с ним — ну, это надо видеть. Этот человек, от одного взгляда которого у мужиков постарше Элио подкашиваются ноги, сидит на полу и сюсюкает:
— Ну дай папе носик, ну дай, а?
И терпит эти шлепки, только щурится.
Много было моментов за это время.
Помню, как Валерио учил его ходить. Ползал на коленях по всему особняку, вытянув руки вперёд, как зомби. Элио шатался, хихикал и падал — всегда в эти руки. Валерио потом вставал, отряхивая брюки, с таким видом, будто только что провёл идеальную спецоперацию по спасению ценного груза.
Но был один момент, недавний, от которого у меня до сих пор холодеет внутри.
Сидели в гостиной. Я читала, Элио ковылял от дивана к креслу, а Валерио, закончив чистить свой пистолет, положил его на низкий журнальный столик и уткнулся в планшет с отчётами. На секунду. Меньше чем на секунду.
Элио подошёл к столику. Увидел блестящую штуку. Схватил её обеими ручками — пистолет был почти такого же размера, как он сам. От неожиданной тяжести плюхнулся на попу. И сидел там, на ковре, держа в непослушных пальчиках оружие. А ствол смотрел ему прямо в лицо.
Мой мир замедлился. Я увидела, как его маленький, любопытный пальчик нащупывает спусковой крючок. Не нажимает. Просто кладёт на него, как на кнопку игрушки.
Валерио оторвался от планшета.
Всё произошло быстрее, чем я успела вскрикнуть. Он не побежал — он сорвался с дивана, как пантера, и бросился вперёд, сметая всё на своём пути. Его движение было одним сплошным, отточенным рывком на выживание.
— Блять! — это был не крик, а хриплый, животный рёв, полный такого ужаса, какого я у него никогда не слышала.
Когда он выхватывал пистолет, его локоть по инерции, со всей силой этого дикого броска, чиркнул Элио по голове. Пистолет отлетел в сторону и глухо стукнулся об стену. А Элио, от неожиданности, боли и этого страшного рыка, залился оглушительным, испуганным плачем.
Валерио не смотрел на оружие. Он уже был на коленях, подхватывая сына, прижимая его к груди так крепко, что, казалось, хочет вдавить внутрь себя, спрятать.
— Тихо... Тише, — его голос дрожал, срывался на шёпот. Он целовал мокрые от слёз волосёнки, гладил ту самую, чуть красноватую полоску на лбу. — Папа дурак. Совершенный дурак, прости, прости... Боже...
Он качал его, прикрыв своей ладонью то место, которое сам же и задел. И в его глазах, когда он на секунду поднял их на меня, был не просто испуг. Там была настоящая, первобытная паника. Паника того, кто едва не уничтожил своё всё по собственной глупой, секундной оплошности.
Мы сидели на террасе, ужинали. Я пыталась запихнуть в Элио ложку овощного пюре, но он упрямо отворачивался, уставившись на вазочку с фруктами.
— Элио, открой рот, — сказала я, пытаясь поймать его взгляд. — Летит вертолёт. Вжи-и-и-и-у!
— Не-а, — коротко бросил он и отвернул голову так решительно, что его щёки затряслись.
— Элио, — выдохнула я, опуская ложку. — Рот открываем и еду берём. Потом будет вкусное.
Он медленно повернул ко мне лицо. Поморгал своими карими глазками — точь-в-точь Валерины, только огромными и невинными. А потом начал. Стал поднимать и опускать бровки. Чуть-чуть, едва заметно, но с таким серьёзным, изучающим видом, будто пробовал на мне какую-то новую магию.
— Я не поведусь на твои вот эти... Бровки, — сказала я, чувствуя, как в уголке рта уже дергается улыбка.
— Па-па, — позвал он, не отрывая от меня гипнотизирующего взгляда.
Я перевела взгляд на Валерио. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за представлением с каменным лицом, но в уголках его глаз я заметила знакомые лучики.
— Валерио, — предупредительно сказала я. — Не делай ему поблажек. Никаких.
Валерио лишь поднял одну бровь, дав понять, что это не его проблема.
Затем Валерио встал, отодвинув стул с тихим скрипом.
— Валерио... — снова начала я, уже чувствуя, куда ветер дует.
— А я ведь говорил! — торжествующе объявил он Элио, поднимая того с высокого детского стульчика. — Мама у тебя тиран. Совершенно не хочет понять творческую личность.
— Ты вот ему вот такие поблажки делаешь, — сказала я, указывая ложкой в их сторону, — А потом у него в три года прыщи от шоколада будут, и он будет ныть.
— Если он не хочет есть, то пусть не ест, — философски изрёк Валерио, усаживая Элио на свой бок. — Захочет — сам миску вылижет потом. Организм умный.
— Слёзы его потом будешь слушать? — спросила я. — Когда через час начнёт голодным скандалить?
— Почему сразу слёзы?
— Потому что он будет плакать, Валерио! Он умеет это делать, ты в курсе?
— Ой, всё, мятежная принцесса, достаточно, — махнул он рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. И тут же ловко взгромоздил сына себе на шею. Элио, захваченный врасплох такой высотой, инстинктивно вцепился ручонками в его волосы. — Он сейчас будет со мной решать дела. Да?
— Д-да! — радостно прокричал Элио с высоты, пиная пятками Валерио в грудь.
— Видишь? — Валерио бросил на меня победный взгляд. — Деловой подход. Ренато!
Ренато, будто вырастая из тени колонны, появился в проёме двери. Его лицо, как обычно, ничего не выражало.
— Пойдём, — сказал Валерио, направляясь к выходу с сыном на шее. — У нас в планах съездить в магазин и купить игрушек. Для стратегического развития.
— Валерио, ты сказал, что дела! — крикнула я им вслед, уже понимая всю бесполезность протеста.
Он обернулся на пороге, и на его лице расплылась та самая, наглая, мальчишеская ухмылка.
— Это и есть мои дела на сегодняшний день! — огрызнулся он. — Радовать сына, мятежная принцесса! Всё остальное — не в приоритете!
И они скрылись в доме — большой дон с маленьким наследником на закорках, и их верный, вечно страдающий теневой Ренато. Я осталась сидеть перед тарелкой с остывающим пюре, слушая, как в прихожей раздаётся довольный визг Элио и басистое ворчание Валерио, отдающего распоряжения насчёт машины. Словно они собирались не в детский магазин, а на важнейшую операцию по закупке вооружения.
А что насчет Скалли...
Был у нас с ними разговор. Не встреча даже, а именно разговор. Год назад. Элио было тогда полгода, и он оставался в особняке под охраной, который на время нашего отсутствия больше походил на осаждённую крепость, чем на дом.
Мы приехали на нейтральную территорию, что-то среднее между Нью-Йорком и Барселоной. Выбрали Францию. Лазурный Берег. Слишком красиво и беззаботно для того, что нам предстояло сделать.
Условия были просты и пугающи: только мы вчетвёром. Я, Валерио. Виолетта Скалли, Энтони Скалли. Никаких людей, никакого оружия на виду. Ренато с командой замирали в пяти километрах, готовые ворваться в ад, если что-то пойдёт не так.
Мы подъехали к уединённому ресторану на скалах. Ветер с моря трепал полы моего платья. Я поправляла уже в сотый раз прядь волос, руки предательски холодели и чуть дрожали.
Сейчас я увижу её.
Ту, чьё имя было местью для Валерио годы. Ту, что убила его отца и сожгла мир для семьи Варгас дотла.
Легенду.
Королеву, которая правила не из тени, а с самого трона, и оставила на нём такой след, что его не стереть.
— Волнуешься? — спросил Валерио. Его голос был спокоен, ровен, но я видела, как напряжены его плечи под идеальным пиджаком.
— Есть такое, — выдохнула я, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. — А что если... Ничего не выйдет? Если всё это — ловушка? Или они просто пришли, чтобы посмотреть нам в глаза перед тем, как...
— Всё выйдет, — перебил он, но не резко. Его пальцы нашли мою руку и сжали, коротко и сильно. — Энтони сам меня вызвал. Сам. Значит, устал. Значит, хочет закрыть эту страницу. Даже если чернила на ней — дерьмо и кровь.
Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сомнения. Только та самая, холодная решимость, с которой он входил в любое сражение. Но теперь в ней была и какая-то новая, зрелая усталость. Усталость от бесконечной войны, которую ему больше не хотелось вести.
— Пора, — сказал он, отпуская мою руку.
И мы пошли навстречу нашим призракам.
Мы вошли. Прохладный полумрак ресторана после ослепительного солнца резал глаза. Воздух пахло океаном, дорогим деревом и тишиной — пугающей, ненастоящей.
За столиком у панорамного окна, за которым бушевало море, сидели двое.
Энтони. Мужчина, который больше походил на загнанного в клетку зверя, чем на патрона. Он дёргал воротник рубашки, поправлял пиджак, и под нос у него вырывалось какое-то недовольное ворчание. Было ясно — костюм душит его, он в нём чужой. Он провёл рукой по своим тёмным, коротко стриженым волосам, и когда его взгляд скользнул по нам, меня передёрнуло. Смуглая кожа, резкие черты, и эти глаза... Холодные, голубые, как ледники. В них не было ни тепла, ни любопытства. Только расчёт и усталое напряжение.
А рядом с ним сидела она.
Виолетта Скалли. Белокурые волосы, цвета спелой пшеницы, волнами спадали почти до пояса. На ней было простое, но безупречно сидящее красное платье. Она медленно, с видом знатока, пила шампанское из узкого бокала. Её карие глаза поднялись и устремились прямо на Валерио. Не на меня. На него. И уголки её губ, накрашенных алой помадой, дрогнули.
Приветствие старого, смертельно опасного знакомого.
Мы сели напротив. Стулья глухо скрипнули по полу. Я почувствовала, как дыхание сбивается, и заставила себя дышать глубже, медленнее.
— Валерио Варгас, — первым нарушил тишину Энтони. Его голос был грубым, без прикрас.
— Энтони Скалли, — так же сухо, смерив его взглядом, отозвался Валерио.
Между ними повисло молчание.
Два столпа безумия и власти, два мира, столкнувшиеся в одной точке. Океан за окном казался тише, чем воздух за этим столом.
— Воды, — сказала я тихо подошедшему официанту. Мой голос прозвучал громче, чем я хотела, в этой гнетущей тишине.
Через несколько минут, которые показались часами, нам принесли заказ. Мне — воду с лимоном. Валерио и Энтони — по виски, тёмному, как их дела. Лёд зазвенел в бокалах, нарушая хрупкую тишину.
— И на каких условиях будет наше перемирие? — прямо спросил Валерио, не дотрагиваясь до своего бокала. Он откинулся на спинку стула, его поза была расслабленной, но глаза оставались острыми, как лезвия.
Энтони тяжело вздохнул, его пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели.
— Ты убил ребёнка, — выдохнул он, и в его грубом голосе прорвалась настоящая, невыносимая горечь. — Ребёнка. Который относился к моей семье.
— Это не я убил, — холодно парировал Валерио. — Люди пошли против моего приказа. Своевольничали. Но если тебе так легче — считай, что я. От этого суть не меняется. Мёртвые не воскресают.
Энтони резким движением сорвал с себя галстук, шёлк с шипением скользнул по воротнику, и он швырнул его на стул рядом.
— В задницу, — прошипел он, глядя куда-то мимо Валерио, в синеву за окном.
— Хватит так ерзать, — мягко, но очень чётко сказала Виолетта.
Энтони обернулся к ней, его ледяные глаза загорелись каким-то внутренним огнём.
— Льдинка...
— Энтони, — она произнесла его имя спокойно.
Они смотрели друг на друга несколько секунд — мужчина-буря и женщина-скала. В их молчаливом диалоге читались годы совместной истории, боли и какой-то изматывающей связи.
Наконец, Энтони резко отвернулся, поднял бокал и залпом опустошил виски. Он поставил стакан на стол с глухим стуком и снова посмотрел на Валерио, уже с холодной, выжженной решимостью.
— Условия только такие, — выдавил Энтони, словно вытаскивая из себя занозу. — Прекращаем пули по друг другу. Начинаем... Пытаться наладить хоть что-то. Ту смерть ничем не залатать. — Он перевёл тяжёлый взгляд на Валерио. — Никакие деньги, никакие территории. Ни-че-го. Поэтому, кроме как прекращения войны, я больше ничего тебе предложить не могу. Мне она не нужна. А вам... — его взгляд на мгновение скользнул по мне, и в нём не было любопытства, лишь холодная констатация факта, — Тем более.
Сердце у меня ёкнуло.
— У всех свои семьи, — продолжил Энтони, и его голос на секунду потерял металлический отзвук, став просто усталым. — У каждого есть чем заняться и что защищать. Но если эта бойня продолжится, то крови станет ещё больше. А это никому не нужно. Тебе невыгодно терять своих солдат. Мне — своих. У нас обоих, — он ткнул пальцем сначала в сторону Валерио, потом в свою грудь, — Крови по самый затылок. По горло. Пора вылезать из этой лужи.
Он замолчал, глядя в свой пустой бокал, будто ища там ответов. Виолетта сидела неподвижно, её взгляд был прикован к Валерио, изучая каждую микроскопическую реакцию на его лице.
Валерио медленно поднял свой бокал, отхлебнул виски, не спуская глаз с Энтони. Я машинально облизала пересохшие губы, чувствуя, как каждый мускул во мне напряжён до предела.
Только бы не сорвался. Только бы не сказал что-то, что всё разрушит.
— Согласен, — произнёс Валерио. Его голос был ровным, низким, без тени сомнения или вызова.
Я невольно выдохнула, даже не осознавая, что задерживала дыхание.
Валерио встал. Энтони, откинув стул, поднялся следом. И тут я поняла — он такого же роста, как Валерио. Высокий, мощный. Может, плечи даже шире, массивнее, как у человека, который не брезгует самой чёрной работой сам. Они стояли друг напротив друга — две силы, две воли, два мира, измотанные одной и той же бесконечной войной.
Валерио первым протянул руку. Чётко, уверенно. Энтони, на секунду замернув, сделал то же самое. Их ладони сомкнулись. Не дружеское похлопывание, не вялое пожатие. Это было крепкое, сильное сжатие, в котором читалось уважение к противнику и тяжесть принимаемого решения. Руки держались сцепленными на секунду дольше, чем того требовала формальность.
Договор был заключён. Перемирие наступило не на бумаге, а здесь, в тихом пожатии рук.
Когда они отпустили друг друга, в комнате что-то изменилось. Не стало безопасно — это чувство к нам уже никогда не вернётся. Но исчезла та острая, режущая грань немедленной угрозы. Казалось, даже дышать стало немного легче, словно с груди сняли тяжёлую, невидимую плиту. Мы не стали друзьями. Мы просто перестали быть убийцами друг для друга.
Виолетта встала. Без резких движений, плавно, как поднимается туман. На каблуках она была, наверное, метр восемьдесят, но всё равно ниже меня в моих сегодняшних шпильках. Однако её присутствие заполнило всё пространство вокруг.
Это была не физическая величина, а что-то иное — аура, давление.
— Поклянитесь, — сказала она. Её голос, бархатный и спокойный, прозвучал как удар гонга в тишине.
— Льдинка, — снова, уже с лёгким раздражением, произнёс Энтони.
— Я как консильери, — напомнила она ему, не повышая тона, но и не опуская взгляда. — Имею право на слово, Энтони. Последнее слово в таких делах.
Энтони смотрел на неё, и в его холодных глазах бушевал целый шторм — нежелание уступать, признание её правоты, усталость.
Казалось, он вот-вот взорвётся.
— Через меня, — глухо прорычал он, указывая пальцем на свою грудь. — Любое дело, любая клятва — проходит через меня. Я глава.
— Ещё что? — парировала Виолетта, и её тон стал чуть острее. Она сделала шаг вперёд, сократив и без того крошечную дистанцию между ними. — Слово главы — закон. Клятва, данная главами, — святое. Но она должна быть произнесена. Ясно и вслух. Клянись, Энтони.
Они замерли, глядя друг другу в глаза. Он — разъярённый бульдог, она — непробиваемая стена изо льда и стали. В этом молчаливом противостоянии решалась судьба не только перемирия, но и их собственных отношений. Она требовала не просто договорённости, а ритуала. Обряда, который навеки запечатает слово и сделает его нарушение немыслимым предательством.
Я под столом тихо пнула Валерио ногой по голени. Он чуть вздрогнул и перевёл на меня взгляд, в его глазах мелькнуло удивление.
— Клянись, — прошептала я, глядя прямо на него.
— Мятежная... — начал он, но я не дала ему договорить.
— Клянись, Валерио, — повторила я уже твёрже. Не просила. Говорила как равная, как его жена и мать его наследника, у которой в этой войне тоже есть свой интерес — мир. — Вслух.
Он замер на секунду, его взгляд скользнул по моему лицу, читая в нём не страх, а решимость. Потом медленно кивнул, почти незаметно.
Он повернулся обратно к столу, к Энтони и Виолетте. Его осанка изменилась, стала ещё более прямой, если это вообще было возможно.
— Хорошо, — сказал Валерио, и его голос приобрёл ту самую, церемониальную, не терпящую возражений тяжесть. — Клянусь. Кровью Варгасов и честью моего поста. Война между нашими семьями окончена. Моя пуля не найдёт твоего солдата, если твоя — не найдёт моего. Нарушивший это слово — враг и предатель, недостойный жизни под нашим солнцем.
Он закончил и уставился на Энтони, ожидая ответной клятвы.
Виолетта не сводила глаз с Энтони. Он смотрел на неё. Казалось, в этой тишине между ними проносится целая жизнь — вся боль, все потери, вся ярость, которую теперь нужно обуздать одним словом.
Энтони медленно выдохнул. Глубоко, с усилием, будто выталкивая из лёгких не воздух, а пепел прошлого. Он перевёл взгляд на Валерио, и его ледяные глаза стали ещё холоднее, но теперь в них читалась не злоба, а тяжесть неотвратимого решения.
— Клянусь. Клянусь кровью Скалли. Своей кровью, — он на мгновение коснулся взглядом Виолетты, — И своей жены.
Он сделал паузу, дав этим словам осесть в тишине.
— Моя пуля не найдёт твоего солдата, если твои люди вновь не поднимут оружие первыми и не станут врагом. Вся семья Скалли даёт тебе клятву. От моих губ. От моей воли. Каждый под моей крышей, каждый, кто носит моё имя, будет знать, что отныне Барселона — не враг. Мир между нами будет крепче любой стены. Нарушившего это — ждёт моя пуля. Быстрее, чем твоя.
Он замолчал. Клятва была дана. Теперь обратной дороги не было. Любое отступление стало бы не просто ошибкой, а святотатством, карающимся смертью от рук своих же.
Виолетта слегка кивнула, и её лицо, наконец, расслабилось на долю секунды. Дело было сделано.
— Всё? — прошептала я Валерио, едва слышно, чувствуя, как в голове пульсирует от напряжения.
Но прежде чем он успел ответить, в тишину снова врезался бархатный голос Виолетты.
— Я слышала, у вас не затихает война с Саморано, — произнесла она, поправляя прядь волос. Говорила она так, будто обсуждала погоду, а не очередную криминальную войну.
Энтони резко перевёл на неё взгляд. Валерио сделал то же самое, и его лицо стало каменным, непроницаемым. Тишина натянулась, как струна.
— Думаю... — Виолетта медленно обвела взглядом всех нас, и её карие глаза остановились на Энтони, словно ища молчаливого разрешения. — Чтобы скрепить перемирие. Сделать первый, настоящий шаг от вражды к партнёрству. Мы могли бы вам помочь.
Она позволила этим словам повиснуть в воздухе.
— У Саморано много портов. Очень много. И они, — её взгляд скользнул по Энтони, — Нам с Энтони не будут лишними. А для вас, Валерио, станут серьёзным ударом по их силе.
Валерио не моргнул глазом, но я видела, как в его взгляде зажглись знакомые холодные огоньки — огоньки стратега, оценивающего неожиданное предложение.
— Саморано не узнают, откуда придёт удар, — продолжила Виолетта, и на её губах появилась лёгкая, хитрая улыбка. — Они уверены, что твоя одержимость местью ко мне, Валерио, сильнее здравого смысла. Что перемирия не будет никогда. Их бдительность усыплена. Это идеальный момент.
Она предлагала не просто мир. Она предлагала союз.
— А тебе спасибо, Анна, — неожиданно сказала Виолетта, переводя на меня свой пронзительный взгляд.— Ты вытащила из дерьма Шарлотту. Не все бы на это решились. Долг семьи — оплачен.
Я лишь слегка, едва заметно кивнула, не зная, что сказать.
Затем Виолетта повернулась к Энтони, ожидая его слова. Он не заставил себя ждать.
— Если война с Саморано ожесточится, — произнёс Энтони, и его ледяной взгляд впился в Валерио, — Если будет нужно... Можешь звать.
Вот такая у них и получилась история. Она, Анна, просто приехала в Испанию — страну, о которой ей с детства рассказывала бабушка. Думала, всё будет как в сказке: солнце, море, яркие краски. Пока её не похитили и не выставили на аукцион, как вещь. Пока он не купил её.
Сначала была только боль. С обеих сторон. Он ломал её волю, её тело, её представления о мире. Но и она, сама того не ведая, ломала его. Своим непокорным взглядом, своими колкостями, своей упрямой готовностью умереть, но не согнуться.
Его мятежная принцесса.
Та, что стала для него одновременно и ангелом-хранителем, закрывшим его грудь от пули, и ядом, навсегда отравившим его привычное, холодное существование.
Их связь стала нерушимой. Её невозможно описать словами, невозможно разглядеть со стороны. Её можно только почувствовать — как натянутую струну между двумя сердцами, которая вибрирует от боли, страсти, ярости и той странной, болезненной нежности, что родилась на руинах их прежних жизней. Но кроме них самих, эту связь не почувствует никто.
Она, пробираясь сквозь его броню из цинизма и жестокости, нашла в этом тиране, монстре и тюремщике — израненного, испуганного мальчика, запертого в подвале собственной души. И она, рискуя всем, достала его оттуда, из той самой тьмы, которую он так боится.
А он, сам того не желая, стал для неё якорем. Единственной точкой опоры в том безумном водовороте ужаса и интриг, который он же сам и создал вокруг неё.
Он спас её с того аукциона, но заключил в золотую клетку своей одержимости, своего «третьего типа».
Она спасала его душу, вытаскивая по крупицам из тьмы, но навсегда заключила его в плен своего сердца, своей любви.
Мятежная принцесса и Валерио Варгас.