Его конец. Возрожденная.

Мы с Ренато ехали в больницу в гнетущем молчании.

Он сидел на водительском месте, его массивные руки сжимали руль. Я смотрела в окно, пытаясь унять дрожь в коленях.

Мы вышли у заднего входа частной клиники и, ни с кем не заговаривая, прошли в заранее условленный кабинет УЗИ.

Внутри нас ждала молодая, испуганная на вид женщина-врач.

Едва дверь закрылась, Ренато, не меняя выражения лица, резким движением достал пистолет и приставил дуло к её виску.

Девушка ахнула, её глаза округлились от ужаса.

— Estás examinando a una chica por si estaba embarazada y olvidas por completo lo que pasó. Nos estás dando documentación falsa sobre cistitis. ¿Entendido? — прорычал Ренато низким, не оставляющим возражений голосом. (Ты сейчас осматриваешь девушку на беременность и вообще забываешь, что было. Делаешь нам ложные документы на цистит. Ясно?)

— ¡Sí! ¡Sí! ¡Lo entiendo todo! — залепетала она, зажимая рот ладонью, её тело затряслось. (Да! Да! Всё поняла!)

Ренато не убирал оружия, лишь кивнул в мою сторону.

Я, стараясь не смотреть на эту сцену, молча легла на кушетку, задрала футболку и опустила штаны, подставив низ живота холодному воздуху.

Врач, с трудом переводя дыхание, дрожащими руками нанесла на мой живот холодный гель и взяла в руки датчик.

Я смотрела в потолок, чувствуя, как датчик скользит по коже, и слушала лишь прерывистое дыхание врача и тяжёлое, ровное дыхание Ренато.

Он стоял на посту, его пистолет был теперь направлен не на врача, а в пол, но его присутствие было ощутимее любого оружия.

Мы ждали.

Ждали вердикта, который определит, станет ли эта женщина нашим сообщником или ещё одной проблемой, которую придётся решать.

И в тишине комнаты уже слышалось тихое, быстрое биться крошечное сердце, которое могло изменить всё.

— El embarazo va bien, pero el útero se ha debilitado, al parecer por unas inyecciones. Necesito dejar de estresarme. Según mis indicaciones de embarazo y la forma del embrión, el feto tiene cuatro meses, — бормотала она, глядя на экран и стараясь не смотреть в сторону Ренато. (Беременность протекает хорошо, но матка ослабла, видимо, от каких-то инъекций. Нужно перестать быть в стрессовых ситуациях. По показателям и по форме эмбриона, плоду четыре месяца).

— ¿Cuántos? — голос Ренато прозвучал резко и громко, заставив врача вздрогнуть. (Сколько?!)

— C-cuatro meses... — повторила она, и в её голосе явно слышалась дрожь. (Ч-четыре месяца...)

Ренато медленно перевёл взгляд на меня. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало шок и стремительные вычисления.

— Что там? — тихо спросила я, видя его реакцию.

— С плодом всё нормально, — перевёл он механически, его мозг явно работал в другом направлении. — Надо быть не в стрессовых ситуациях. — Он замолчал на секунду, его взгляд стал тяжёлым и пристальным. — Анна, ты точно всё подсчитала тогда правильно?

— Да... Вроде, — растерялась я, чувствуя, как нарастает паника.

Что не так?

— У тебя плоду четыре месяца, Ань, — его голос прозвучал плоским, обезличенным тоном, как если бы он зачитывал смертный приговор. — Это ты примерно забеременела перед тем, как Валерио от тебя отрёкся, когда ты улетела в Москву. Либо же сразу после этого...

Воздух вырвался из моих лёгких, словно от удара.

Четыре месяца.

Не полтора, не два.

Четыре.

Значит, это произошло ещё до Дубая. До всех этих игр с тестами и врачами. Ребёнок был зачат в самый разгар той старой бури, когда он ненавидел меня, когда бросил и отправил прочь.

И всё это время, все эти месяцы, я даже не подозревала, нося в себе эту тайну.

Я смотрела на Ренато, и в его глазах я видела то же осознание, что и у меня.

Это меняло всё.

Срок был слишком велик, чтобы его легко скрыть. И происхождение этого ребёнка из времени, когда наши отношения висели на волоске.

Для Валерио, с его паранойей и ревностью, это могло выглядеть не как дар, а как последнее, самое страшное предательство.

— Четыре... — прошептала я.

Теперь это была не просто тайна.

Это была бомба с часовым механизмом, и тиканье становилось всё громче.

Девушка-врач, всё ещё дрожа, быстрыми движениями заполнила документы, вписав в них ложный диагноз — цистит.

Мы вышли из кабинета и, не обмениваясь словами, покинули больницу. Горячее барселонское солнце ударило в лицо, но внутри у меня был лёд.

— Четыре месяца, — прошептала я, садясь в машину и глядя в окно, но не видя ничего. — Но как такое, блять, возможно? Совершенно никаких признаков не было... Было только то, что меня тошнило, но разве на четвёртом месяце есть токсикоз?

Ренато завёл двигатель, его лицо было мрачным.

— Я не знаю, — честно ответил он, выезжая на улицу. — Не в курсе этих тонкостей.

— Хотя врач мне в Дубае говорил, что это из-за противозачаточных, — продолжала я, пытаясь собрать мысли в кучу. — Но Валерио ведь колол мне их и тогда тоже... Как ребёнок вообще выжил?

Ренато тяжело вздохнул, его пальцы сжали руль.

— Скорее всего, сейчас сделать аборт — это то же самое, что убить почти доношенного ребёнка. Или спровоцировать выкидыш на таком сроке — смертельно опасно для тебя. — Он на секунду встретился со мной взглядом в зеркале, и в его глазах читалась суровая правда. — А что касается того, почему он выжил... Думаю, из-за срока. Плод уже был большим, сильным. Он просто боролся. Реагировал на яд сильнее, потому что был уже не клеточкой, а почти человеком. Поэтому тебя так сильно и рвало. Это была не просто тошнота. Это была война внутри тебя.

От его слов стало физически плохо.

Я положила руку на живот, представляя себе эту картину: крошечное существо, бьющееся за свою жизнь против химии, которую вводили в мой организм и оно победило.

Оно выжило, несмотря ни на что.

— Боже, — выдохнула я, закрывая глаза.

Теперь скрывать это было не просто страшно. Это было практически невозможно. Живот скоро станет заметен. А правда о сроке если Валерио узнает, что это произошло в те тёмные времена, когда он меня ненавидел... Его реакция будет непредсказуемой и, скорее всего, ужасной.

Мы ехали обратно в особняк, но ощущение было такое, будто мы мчимся навстречу обрыву.

— На твоём бы месте... Я бы ему рассказал, — Ренато нарушил тягостное молчание, его голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Я резко повернулась к нему, сердце упало.

— Он меня убьёт, — прошептала я, и в этом не было преувеличения. Это была холодная констатация факта. Узнав правду — и о ребёнке, и о сроке, — Валерио мог счесть это величайшим предательством.

— Не должен, — парировал Ренато, не отрывая глаз от дороги. — Это его кровь. Его наследник. В нём говорит не только ревность, но и долг. Инстинкт. — Он сделал паузу, и в его голосе появились стальные нотки. — А если что... Я буду рядом. Возьму с собой людей. Не дам ему сделать ничего необратимого в гневе.

Я смотрела на его мощный затылок, на напряжённые плечи.

Он предлагал защиту. Открытое противостояние с боссом.

Это было беспрецедентно.

— Но... Нужен будет правильный момент, — продолжил он, уже обдумывая тактику. — И правильные слова. Чтобы он понял. Чтобы увидел в этом не угрозу, а силу. Продолжение своей власти. Единственное, что остаётся после нас всех.

Его слова висели в воздухе, соблазнительные и пугающие одновременно.

Рассказать правду...

Довериться той самой, звериной логике его мира, которая могла как принять ребёнка как продолжение клана, так и уничтожить его как слабость.

Это был чудовищный риск. Но продолжать прятаться с каждым днём становилось всё опаснее.

— Я... Я подумаю, — слабо выдохнула я, откидываясь на спинку сиденья и снова глядя в окно.

Но в его предложении была ужасающая логика.

Ложь имела пределы.

Правда, какая бы горькая она ни была, могла стать единственным шансом на спасение.

И теперь мне предстояло решить, хватит ли у меня смелости бросить эту правду в лицо тирану, которого я любила, и надеяться, что в нём победит не ревнивый зверь, а отец и босс, думающий о будущем своей империи.

Мы подъехали к особняку.

Машина остановилась, и на несколько секунд в салоне воцарилась тихая, звенящая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя.

Я смотрела на знакомые ворота, за которыми меня ждала самая трудная битва в моей жизни.

— Я расскажу ему сегодня, — прошептала я, больше для себя, чем для Ренато. Решение созрело внезапно, выкристаллизовавшись из страха и отчаяния.

Ждать больше было нельзя.

Ренато молча кивнул, его кивок был тяжёлым и полным понимания. Он не стал отговаривать.

Он знал, что иного выхода нет.

Я вышла из машины, ноги были ватными, но я заставила себя идти твёрдо. Зашла в особняк, прохладная тишина холла обволокла меня.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулким эхом в ушах.

Я пошла на поиски Валерио, инстинктивно направляясь в его кабинет.

Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь.

Он сидел за своим массивным столом, уставившись в экран ноутбука, его профиль был резким и сосредоточенным. В его пальцах была привычная сигара, дымок медленно поднимался к потолку.

Сделав глубокий, дрожащий вдох, я толкнула дверь и вошла.

Валерио сидел за своим столом, погружённый в документы. Он поднял взгляд, увидев меня, и в его глазах мелькнуло лёгкое удивление — я редко сама приходила в его кабинет.

— Валерио, — я заставила свои губы растянуться в улыбку, которая, казалось, трескалась по краям от напряжения.

Я быстро подошла к нему.

Он отодвинулся на стуле, дав мне пространство, и я без лишних слов устроилась у него на коленях, обвив руками его шею.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать.

Я начала целовать его — быстрые, сухие, нервные поцелуи. «Чмок. Чмок». Не в губы, а в щёку, в уголок рта, в подбородок.

Это было не проявление страсти, а попытка успокоить собственную дрожь, найти хоть какую-то опору в его близости перед тем, как обрушить на него правду.

Он сначала откликнулся, его рука автоматически легла мне на талию, но почти сразу же его тело напряглось. Он почувствовал фальшь, неестественную суетливость моих движений.

Осторожно, но твёрдо, он отстранил меня, держа за плечи, чтобы посмотреть мне в лицо. Его тёмные глаза стали пристальными, аналитическими.

— Мятежная принцесса, — произнёс он тихо, и в его голосе не было ни гнева, ни ласки, только настороженность. — Что случилось? Говори.

— Гастрит, кстати... — я сделала паузу, глотая воздух, мои пальцы бессознательно вцепились в ткань его рубашки. — Никакого гастрита не было. Оказывается, это просто были спазмы самого живота. Потому и отдавалось в низ.

Глаза Валерио сузились до щелочек.

И тогда, прежде чем я успела продолжить и выложить самую суть, он резко, почти отчаянно, притянул меня к себе и захватил мои губы в поцелуй.

И я ответила ему. Нежно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё — и свою любовь, и свой страх, и своё покаяние, и просьбу о пощаде.

Это была тихая молитва перед казнью.

Последняя секунда мира перед тем, как всё рухнет.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, дыхание спуталось у обоих.

Он смотрел на меня, его грудь тяжело вздымалась, а в глазах бушевала буря — ярость, недоумение и та самая, незащищённая боль, которую он так редко позволял себе показывать.

— Говори, — его голос прозвучал хрипло и сдавленно. — Договаривай, Анна. Какие «спазмы»?

— Обычные спазмы. Гастрит, — выпалила я, слишком быстро, слишком неестественно.

Мои глаза метнулись в сторону, не в силах выдержать его пронзительный взгляд.

— Помнишь ведь, как меня перед свадьбой крутило? Точно такие же. Врач сказал, что на нервной почве могло обостриться. Ничего страшного.

Я пыталась отшутиться, сделать вид, что это пустяк, но голос предательски дрожал. Я гладила его грудь, пытаясь успокоить и его, и себя, но мои пальцы были холодными и не слушались.

Он не двигался. Не отвечал на прикосновения. Его тело подо мной было напряжено, как струна. Он смотрел на меня, и в его тёмных, неподвижных глазах я видела, как рушатся все мои хлипкие защитные сооружения. Он не верил ни единому слову. Он видел панику в моих глазах, слышал фальшь в голосе, чувствовал дрожь в моих руках.

— Гастрит, — наконец повторил он. Его голос был тихим, ровным и смертельно опасным.

Он ждал и я понимала, что отступать уже некуда. Ещё одна ложь, и эта хрупкая грань, на которой мы балансировали, рухнет окончательно.

— Я, кстати, купила тебе подарок, — солгала я, резко поднимаясь с его колен.

Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Я сделала несколько шагов к двери, создавая иллюзию отдаления, безопасной дистанции.

Он следил за мной взглядом, тяжёлым и подозрительным.

Я обернулась на пороге, моя рука уже лежала на ручке. Губы дрожали, но слова вырвались наружу единым, сдавленным выдохом:

— Я беременна.

И прежде чем он успел среагировать — моргнуть, вскрикнуть, вскочить — я резко дернула дверь на себя и выбежала из кабинета.

Я мчалась по коридору, не видя ничего перед собой, глухая к собственным шагам, оглушённая грохотом собственного сердца. Сзади не доносилось ни криков, ни погони. Была лишь оглушительная, звенящая тишина.

Я не оглядывалась.

Я просто бежала, оставив за собой разбитый мир и человека, в глазах которого только что прочла начало бури.