Его конец. Возрожденная.

Не забывайте ставить звездочки!

Мы ворвались в больницу, и дежурная бригада медиков, уже предупреждённая, мгновенно переложила Валерио на каталку и покатила его по длинному коридору.

Я бежала рядом, не обращая внимания на испуганные взгляды медсестёр, вся в крови — его, чужая, моя — она давно высохла и покрылась коркой на моих руках и платье.

В палате засуетились, подключили капельницу с кровью, начали какие-то процедуры.

Я забежала внутрь, не в силах ждать за дверью.

— Chica, necesitas salir, — строго сказала мне одна из врачей на испанском, жестом указывая на дверь. (Девушка, вам нужно выйти.)

— Я тебя не понимаю. Отвали, — буркнула я, прижимаясь спиной к стене, мои глаза были прикованы к бледному лицу Валерио.

— ¡Chica, necesitas salir! — она повысила голос, её тон стал требовательным, и она сделала шаг ко мне, как бы пытаясь вытеснить меня из палаты.( Девушка, вам нужно выйти!)

И тут с койки раздался хриплый, но полный неоспоримой власти рык:

— No la rechaces o recibirás una bala en la cabeza, perra. (Не прогоняй её, или получишь пулю в лоб, сука.)

Врач замерла, как вкопанная. Её лицо побледнело, а глаза округлились от внезапного ужаса. Она быстро кивнула и, не говоря больше ни слова, вернулась к мониторам, стараясь не смотреть в нашу сторону.

Я молча пододвинула стул и села рядом с его койкой, положив свою окровавленную руку на его холодные пальцы.

Он слабо сжал их в ответ.

Никто больше не пытался меня выгнать. В этой палате, пахнущей антисептиком и смертью, его слово всё ещё было законом.

И я была частью этого закона.

Ренато вошёл в палату бесшумно, как всегда, через полчаса. Его взгляд скользнул по спящему Валерио, а затем остановился на мне.

— Анна, — его голос был низким, но не грубым. — Давай съездим до дома. Ты помоешься, переоденешься. Валерио нужно отдохнуть, а ты вся... — он не договорил, но его взгляд на моём засохшей крови платье говорил сам за себя.

Я посмотрела на Валерио. Он спал, его дыхание было ровным, но лицо всё ещё оставалось бледным. Кивнула, понимая, что Ренато прав. Я встала, мои ноги затекли и дрожали, и на цыпочках вышла из палаты.

Мы молча доехали до особняка. Машина остановилась, и я почти выпрыгнула из неё, не дожидаясь Ренато.

Взбежала по лестнице на второй этаж, ворвалась в свою комнату и, наконец, остановилась перед зеркалом.

Отражение было пугающим. Лицо бледное, глаза огромные и пустые. А платье... Белое платье было испещрено бурыми и алыми пятнами, некоторые уже застыли жёсткими корками.

Я содрала его с себя, словно оно жгло кожу, сбросила кроссовки и скользнула под душ.

Вода была почти обжигающе горячей.

Я стояла под сильными струями, закрыв глаза, и яростно терла кожу мочалкой, смывая с себя не только кровь, но и запах пороха, и воспоминания о выстрелах, криках, о том, как его тело обмякло в моих руках.

Только сейчас, в безопасности и тишине, меня начало трясти.

Мелкая, неконтролируемая дрожь пробирала всё тело — спад адреналина, откат после шока.

Я выскользнула из душа, наскоро вытерлась и натянула первую попавшуюся одежду — простые тёмные штаны и мягкую, объёмную кофту. Ткань казалась невероятно мягкой на чистой коже. Но дрожь не проходила.

Я стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и не могла унять эту внутреннюю вибрацию, этот отголосок только что пережитого ада.

Вышла из комнаты с ещё мокрыми волосами, которые холодными прядями прилипли к шее. Ренато ждал внизу, в холле, его массивная фигура была неподвижна.

— Отвези меня обратно, — сказала я, спускаясь по лестнице. Голос прозвучал резко, почти как приказ.

— Анна... — он начал, видимо, собираясь уговаривать меня отдохнуть.

— Я сказала, отвези меня обратно! — я не дала ему договорить, мои слова прозвучали громко и отчаянно, эхом разнесясь в пустом холле. — Я хочу быть с Валерио!

Ренато вздохнул, но спорить не стал. Он видел в моих глазах — ту самую одержимость, что горела и в гласах его босса.

Я наскоро втолкнула ноги в кроссовки, даже не завязывая шнурки, и выбежала из особняка, с мокрыми волосами, развевающимися на прохладном ночном воздухе.

Я скользнула в машину, хлопнув дверью, и Ренато без лишних слов сел за руль. Машина резко тронулась с места, увозя меня обратно в больницу, обратно к нему.

Туда, где я должна была быть.

Машина резко остановилась у главного входа в больницу. Не дожидаясь, пока Ренато заглушит двигатель, я выпрыгнула из салона и рванула к дверям.

Внутри дежурная медсестра попыталась остановить меня, подняв руку и что-то говоря на испанском. Но я, не замедляя шага, просто оттолкнула её плечом, пролетев мимо как ураган.

Её возмущённый возглас остался позади.

Я мчалась по длинному, ярко освещённому коридору, не обращая внимания на окружающих. Мои мокрые волосы хлестали по лицу, а кроссовки отбивали на плитке быстрый, нервный ритм.

Вот его палата.

Я распахнула дверь и, запыхавшаяся, с грудью, вздымающейся от бега и эмоций, замерла на пороге. Я перевела дух, тихо закрыла дверь и подошла. Без лишних слов я снова устроилась на своём стуле, как будто и не уходила.

Моя рука сама потянулась и нашла его — я положила свою ладонь поверх его холодной, неподвижной руки, лежавшей на одеяле.

Он не шевельнулся, но мне показалось, что напряжение в его лице чуть ослабело.

Теперь я была на своём месте. Там, где должна была быть. И ничто не могло заставить меня уйти снова.

Кажется, я заснула, потому что, когда я открыла глаза, в палате был тусклый утренний свет, пробивавшийся сквозь жалюзи. Первое, что я ощутила, — это его рука. Она сжимала мою. Не сильно, но твёрдо, будто даже во сне он проверял, на месте ли я.

Я подняла взгляд и встретилась с его. Он не спал. Его глаза были усталыми, но ясными, и в них не было и тени той смертельной бледности.

— Ложись рядом, — прохрипел он, и его голос был тихим и надтреснутым, но в нём звучал приказ, смешанный с просьбой.

Я не стала спорить.

Аккуратно высвободила свою руку из его хватки, сняла кроссовки и забралась на узкую больничную койку.

Я легла на бок, лицом к нему, и осторожно обняла его, стараясь не задеть капельницу и не потревожить рану. Моя голова нашла место на его плече, а рука легла на его грудь, чувствуя под ладонью ровный, живой стук его сердца.

Он вздохнул, и его рука легла мне на спину, прижимая ближе. Это было неловко, тесно и, вероятно, против всех больничных правил. Но в этот момент это было единственным местом в мире, где я хотела быть. И, судя по тому, как его дыхание выровнялось и стало глубже, он чувствовал то же самое.

Мы заснули так.

Проснулась я уже вечером. В палате горел приглушённый свет, окрашивая всё в тёплые, сонные тона. Я повернула голову и посмотрела на Валерио.

Он спал, его лицо, наконец, потеряло тот смертельный оттенок белизны. Я нежно провела пальцами по его щеке, чувствуя подушечками лёгкую щетину.

Затем я осторожно приподняла край одеяла, чтобы проверить повязку на его боку. Белая марля была чистой, без новых пятен крови.

«Теперь его святое место снова имеет шрам» — с грустью подумала я.

Но для меня он так и останется святым. Каждый шрам, каждая рана — часть его, часть той цены, что он заплатил, чтобы выжить и чтобы выжили мы.

Валерио пошевелился и открыл глаза. Его тёмный взгляд был немного затуманенным ото сна, но он сразу же нашёл меня.

— Я жрать хочу, — сказал он, и его голос всё ещё звучал хрипло, но уже с привычной прямотой.

— Давай я схожу и попрошу для тебя еды, — предложила я, собираясь подняться.

— Ты ведь испанский не знаешь, — усмехнулся он уголком рта.

— А ты скажи, как мне сказать, я скажу.

Он посмотрел на меня с лёгким вызовом, а затем медленно, по слогам, произнёс:

— Darle comida a Valerio Vargas. (Дайте еды для Валерио Варгаса).

Я внимательно повторила, стараясь скопировать его произношение:

— Darle comida a Valerio Vargas.

— Ну, пойдёт, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло одобрение.

Я встала с койки, надела кроссовки и вышла из палаты. Подошла к стойке дежурной медсестры. Девушка подняла на меня вопросительный взгляд.

— Darle comida a Valerio Vargas, — сказала я как можно увереннее.

Она немного удивилась, вероятно, из-за моего акцента, но ничего не сказала.

— Darle comida a Valerio Vargas, — повторила я ещё раз, на всякий случай, и жестом показала на дверь его палаты.

Медсестра наконец кивнула, что-то отметила в планшете и что-то ответила на испанском, чего я, конечно, не поняла. Но по её тону было ясно — всё в порядке, еду принесут.

Я повернулась и пошла обратно, чувствуя странную гордость от того, что смогла выполнить это маленькое поручение. Возвращаясь в палату, я поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

Через некоторое время в палату постучали, и вошла медсестра с подносом. Она направилась к Валерио, явно собираясь его кормить.

— Я сама, — твёрдо сказала я, поднимаясь со стула.

Она удивлённо хлопала глазами, когда я мягко, но настойчиво взяла ложку и тарелку из её рук.

— Я сама, — повторила я, глядя ей прямо в глаза.

— No lo comprendo, — сказала она, поджимая губы в лёгком раздражении. (Я вас не понимаю).

Валерио, наблюдавший за сценой с каменным лицом, тут же вступился, его голос прозвучал быстро и властно:

— Ella puede manejarlo sola, ¿por qué se levantó y salió de allí? (Она сама справится, чего встала, уходи отсюда).

Медсестра, покраснев, быстро ретировалась, оставив нас одних.

Я устроилась на краю его койки, с ложкой в одной руке и тарелкой в другой. Поднося первую ложку к его губам, я не смогла сдержать хихиканья, глядя на его недовольную гримасу.

— Давай. За меня, — прошептала я, поднося ложку. — За меня хорошую. За меня сильную.

Он закатил глаза с таким видом, будто это была самая дурацкая идея в мире, но губы его всё же разомкнулись, и он принял еду.

Я продолжала кормить его, сопровождая каждую ложку этими глупыми, но важными для меня словами, а он, хоть и с видом величайшего мученика, покорно ел.

В этом простом, почти бытовом действии, в этой тихой борьбе за право заботиться о нём по-своему, было невероятно тёплое и целительное чувство.

— Меня эта койка бесит, — проворчал Валерио, с отвращением глядя на узкую больничную кровать. — Хочу больше. Надо сказать.

Он потянулся и нажал на кнопку вызова, не прекращая жевать. Я, улыбаясь, поднесла ему ещё одну ложку.

Медсестра снова появилась в дверях, на её лице читалась настороженность.

— Necesito que me transfieran a otra sala. Una cama más grande, ¡rápido! — выпалил он сквозь полный рот, его тон не оставлял места для возражений. (Меня нужно перевести в другую палату. Кровать побольше, быстро!)

Медсестра молча кивнула и ретировалась, словно испуганный кролик.

— Ты такой грубый, — прошептала я, заканчивая кормить его и отставляя тарелку. — Прям сама грубость. Нельзя было попросить нежнее?

Он повернул ко мне голову, и в его глазах были знакомые насмешливые огоньки.

— Только для тебя, — парировал он, и в его голосе прозвучала нежная интонация.

— Как мило, мистер мафиози, — я покачала головой, но не смогла сдержать улыбки.

Он откинулся на подушки, и его взгляд стал томным, изучающим.

— Лежу и думаю, — начал он, его голос стал тише, бархатистее. — Что нужно для такого царя, как я... — он сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе. — Трахнуть тебя в больнице.

Моё дыхание на мгновение прервалось. Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Инстинктивно, я провела языком по внезапно пересохшим губам, не в силах отвести от него взгляд.

Затем в палату вошли два санитара с каталкой, но Валерио лишь презрительно фыркнул и поднялся с койки сам, игнорируя их протянутые руки. Он был бледен и двигался медленно, но с той же несокрушимой волей, что и всегда.

Я шла за ним по коридору, чувствуя себя его тенью, его стражем.

Новая палата оказалась просторнее, а койка и правда была большой, почти королевского размера.

Валерио, не скрывая удовлетворения, опустился на неё и с довольным видом поёжился в мягком матрасе.

— Люблю больницы, — объявил он с выражением ребёнка, получившего новую игрушку. — Нужно просто лежать, и всё. Никаких дел, никаких Октавио с его докладами. Идеально.

Я не смогла сдержать смеха, глядя на этого грозного мафиози, радующегося как дитя больничной койке. Сняла кроссовки и устроилась рядом с ним на краю матраса, стараясь не потревожить его и капельницу.

Он тут же перевернулся на бок, обнял меня за талию и притянул к себе, устроившись так, чтобы моя голова лежала на его здоровом плече. Его дыхание было ровным и спокойным.

— Идеально, — повторил он уже шёпотом, его губы коснулись моих волос.

Валерио открыл один глаз и посмотрел на меня с хитринкой.

В его взгляде было столько озорства и детского торжества, что я на секунду усомнилась: точно ли передо мной грозный мафиозный босс, а не большой, капризный ребёнок?

И он тут же это подтвердил, начав подкалывать меня. Его губы растянулись в той самой, беззастенчивой ухмылке.

— Так все-таки... — протянул он, поднимая бровь и явно наслаждаясь моментом. — Ты меня любишь, да?

Он произнёс это с таким наигранным невинным любопытством, будто спрашивал о погоде, а не о самом сокровенном признании, вырвавшемся у меня в момент смертельной опасности.

Я закатила глаза, пытаясь скрыть смущение, и легонько ткнула его в здоровое плечо.

— А ты как думаешь, мистер «трахнуть-тебя-в-больнице»? Может, мне просто нравится возиться с ранеными?

Он коротко рассмеялся, и его объятия вокруг меня стали чуть крепче.

— Нет, — прошептал он, уже без намёка на шутку. Его губы коснулись моего виска. — Ты любишь и я это запомнил.

— Люблю, — подтвердила я, уже не пытаясь отрицать очевидное.— Навсегда...

Но, получив это официальное подтверждение, Валерио не успокоился. Наоборот, он будто получил лицензию на самые наглые подколы. Его глаза сверкали чистейшим, неразбавленным озорством.

— Навсегда, — повторил он с притворной задумчивостью, поглаживая мою спину. — Это долго. Ты уверена, что готова мириться с моими капризами, скажем лет этак семьдесят?

— Готова, — вздохнула я, делая вид, что это невыносимо.

— И с тем, что я буду ворчать на испанскую погоду каждую зиму? — он приподнялся на локте, глядя на меня с вызовом.

— Буду слушать и кивать, — парировала я.

— И с тем, — его голос стал шепотом, полным серьёзности, — Что я буду требовать, чтобы ты носила мою фамилию на всех документах, даже на пропуске в спортзал?

— Особенно на пропуске в спортзал, — не выдержав, я рассмеялась. — Чтобы все знали, чья это «мятежная принцесса».

Он фыркнул, довольно устроившись обратно, и притянул меня ещё ближе.

— Ну, тогда ладно, — заключил он с видом человека, заключившего очень выгодную сделку. — Раз уж ты так умоляла, я согласен быть твоим Валерио. Навсегда.

Я думала, что он наконец успокоился, наслаждаясь тишиной и моим присутствием.

Но прошло всего минуты две, как он снова приподнялся на локте, и в его глазах заплясали новые, ещё более озорные чертики.

— А будешь ли ты, — начал он с преувеличенно серьёзным видом, — По утрам готовить мне кофе? Или это привилегия исключительно Ренато?

Я фыркнула, пытаясь сохранить невозмутимость.

— Твой кофе — это химическое оружие. Я буду готовить тебе чай с мёдом. Чтобы смягчить твой ядовитый характер.

— Ужас, — он покачал головой с видом мученика. — Мятежная принцесса собирается приручить меня чаем. А что дальше? Вязаные носочки на Рождество?

— Не просто носочки, — парировала я, подыгрывая ему. — С твоим гербом или с черепами. Чтобы соответствовало твоему образу.

Он рассмеялся, низкий и довольный звук, и снова улёгся, прижимая меня к себе.

— Ладно, сдаюсь. Ты выиграла. Носочки с черепами — это даже круто.

Но я уже знала — эта капитуляция временная. Этот человек, мой мафиозный босс, мой раненый ребёнок и моя самая большая головная боль, никогда не успокоится надолго.

— Скажи это ещё раз, — прошептал он, и вся его предыдущая игривость куда-то испарилась, сменившись сосредоточенной, почти хищной серьёзностью. — Медленно. Чтобы я впитал каждое твоё слово.

Я посмотрела в его тёмные, пристальные глаза и почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

Я сделала паузу, дав тишине натянуться, и затем произнесла, вкладывая в каждое слово всю свою правду:

— Я. Тебя. Люблю.

Он замер, его взгляд будто впитывал звук, осязал его. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Это даже приятненько как-то, — протянул он с фальшивой невинностью, а затем его глаза блеснули самым наглым образом. — У меня аж член дёрнулся.

— Валерио! — я отшатнулась от него, шлёпнув его по плечу, мои щёки пылали.

— Что, не так? — он развёл руками с видом невинной овечки, но в его взгляде читалось чистейшее удовольствие от моей реакции. — Это же комплимент! Значит, твои слова действуют на меня комплексно. Очень сильно. Готов подтвердить на практике, как только меня выпишут из этого проклятого места.

Я закатила глаза, пытаясь скрыть смех и смущение.

Этот человек мог самый нежный момент превратить в нечто между признанием и похабщиной.

Но, чёрт возьми, именно таким он и был.

И я, кажется, любила его именно за это — за эту странную, извращённую, но абсолютно честную смесь нежности и откровенного, животного влечения.