Его конец. Возрожденная.

Не забывайте ставить звездочки! 

Утром солнце уже припекало, отражаясь в бирюзовой воде бассейна.

Я плавала медленными, ленивыми кругами, время от времени поглядывая на террасу. Валерио сидел за столом, но его тарелка оставалась почти нетронутой.

Его взгляд, тяжёлый и пристальный, был прикован ко мне. Он следил за каждым моим движением в воде с такой интенсивностью, что по коже бежали мурашки.

— Валерио! — крикнула я, останавливаясь и опираясь о край бассейна, — Ты будто ешь меня своими глазами. Может, лучше свой завтрак доешь?

Вместо ответа он медленно отодвинул стул и встал. Не сводя с меня взгляда, он сделал несколько шагов к краю бассейна и просто прыгнул в воду, в полной одежде — в своих чёрных брюках и простой белой рубашке, намокшей мгновенно и прилипшей к телу.

Я с испуганным вскриком отплыла назад.

Он вынырнул, резко встряхнул головой, сбрасывая с тёмных волос струи воды, и направился ко мне. Его мокрая одежда обтягивала каждый мускул, а во взгляде читалась, знакомая, хищная целеустремлённость.

Я инстинктивно вжалась в противоположный борт бассейна, не в силах оторвать от него взгляд.

— Захотел поплавать с тобой, — заявил он, его голос был спокоен, но в глазах плясали озорные искорки.

Ловким движением он снял с себя промокшую насквозь рубашку и швырнул её на террасу, где она с хлюпающим звуком приземлилась рядом со стулом. Затем последовали брюки.

— Ужас, — прошептала я.

— Давай поиграем, — предложил он, медленно приближаясь. — Кто быстрее кого утопит.

Он сделал резкое движение, как будто собираясь напасть, и я завизжала, отплывая ещё дальше.

— Нет!

Мой испуганный крик, казалось, развеселил его ещё больше. Он расхохотался — громко, искренне, и этот звук эхом разнёсся по бассейну.

— Я шучу, шучу, — успокоил он, всё ещё смеясь. — Успокойся, мятежная принцесса. Я тебя ведь не трону.

Я смотрела ему в глаза, ища подтверждения его словам. В них не было лжи, лишь насмешка и какая-то странная, почти нежная снисходительность.

И тогда, повинуясь внезапному порыву, я подплыла к нему и обвила его за шею руками.

Его тело на мгновение напряглось под моим прикосновением, привычный барьер, сработавший на автомате. Но почти сразу же его руки обхватили мою талию под водой, приняв моё объятие.

Валерио погладил мою спину, его ладонь была тёплой даже сквозь прохладную воду, а затем обнял меня крепче, почти прижимая к себе.

Я инстинктивно обвила его талию ногами, зафиксировавшись на нём. Он начал медленно плавать по бассейну, а я просто держалась, положив голову ему на плечо. Но с каждым его движением вперёд волна накрывала моё лицо, заставляя меня фыркать и кашлять.

— Погоди, — наконец не выдержала я, отдышавшись после очередной порции воды. — Дай я переберусь к тебе на спину.

Он тут же остановился, и я перелезла через его плечо, устроившись на его спине, как на живом плоту. Но на этом он не остановился. Он перехватил мои ноги так, что я оказалась буквально сидящей у него на плечах, высоко над водой.

— Валерио! — взвизгнула я, впиваясь пальцами в его мокрые волосы. — Страшно! Вдруг ты упадёшь?

— Да всё нормально, — прозвучал его спокойный, но явно довольный голос снизу. И тогда он сделал вид, что поскальзывается, специально покачнувшись.

Я завизжала, впиваясь в него ещё сильнее. Он залился смехом, и это был последний звук, который я услышала, прежде чем он с грохотом и фонтаном брызг упал в воду назад, увлекая меня за собой.

Мы погрузились в пузырящуюся прохладу, и через мгновение я вынырнула, отчаянно отплевываясь и отгребая мокрые волосы с лица.

— Придурок! — выкрикнула я, пытаясь шлёпнуть его по плечу, но он лишь отплыл на пару метров, всё так же смеясь. — Это не смешно!

Но его смех был таким заразительным, таким по-настоящему беззаботным, что гнев мой растаял так же быстро, как капли воды на горячей коже.

Я не могла сдержать улыбку, глядя, как он, этот обычно мрачный и опасный человек, хохочет, как мальчишка, устроивший шалость.

Я снова забралась к нему на плечи, на этот раз уже не боясь, а с визгом восторга, и оттолкнувшись, прыгнула в воду, подняв фонтан брызг.

Валерио ловил меня, когда я выныривала, и прежде чем я успевала отдышаться, его сильные руки подхватывали меня под коленями и спиной, и он с размаху подбрасывал меня высоко в воздух.

Я взлетала с криком, который тут же обрывался, когда я с плеском падала обратно в воду, чтобы через секунду вынырнуть, смеясь и отплевываясь.

Мы резвились как дети, все запреты и барьеры между нами растворились в хлорированной воде под палящим египетским солнцем.

В его глазах не было ни расчетливости, ни привычной суровости — только безудержное веселье и редкая свобода, которую, казалось, он сам себе давно не позволял.

Он не был боссом мафии.

Он был просто мужчиной, играющим с женщиной, которая наконец-то заставила его забыть о весе своего мира.

— На сколько мы тут? — спросила я, выбираясь из бассейна и чувствуя, как тёплый воздух обволакивает мокрую кожу.

Валерио поднимался следом, и, понятное дело, не смог удержаться — он наклонился и слегка укусил меня за ягодицу.

Я взвизгнула от неожиданности и прыснула со смеху, обернувшись к нему.

— Валерио! Вечно ты...

— Мы тут ещё на пару дней, — перебил он, его голос был спокоен, но в глазах всё ещё играли отсветы недавнего веселья. — Пока Октавио не начнёт слать панические сообщения, что всё рушится без моего надзора.

Я кивнула, чувствуя странное облегчение.

После этого я зашла в прохладный полумрак виллы и направилась прямиком в душ, чтобы смыть с кожи запах хлорки и солнца.

Раздевшись, я включила воду, и тёплые струи моментально облегчили напряжённые мышцы.

Но едва я успела закрыть глаза, подставив лицо потоку, как дверь душевой бесшумно открылась.

Я повернула голову и увидела Валерио. Он стоял на пороге, его мокрые волосы были зачёсаны назад, а взгляд был пристальным и тёмным.

Я посмотрела на него, но он ничего не сказал, лишь сузил глаза в ответ. Я пожала плечами и отвернулась, продолжая намыливать руки, делая вид, что его присутствие — нечто само собой разумеющееся.

Через мгновение я почувствовала его прикосновение.

Его ладонь, тёплая и влажная, скользнула по моей спине, медленно, почти нежно поглаживая кожу под струями воды.

Я замерла, затем медленно повернулась к нему лицом.

Его рука тут же переместилась на мою грудь. Он не схватил её грубо, а провёл пальцами так, что мои уже набухшие от воды и его внимания соски оказались зажаты между его указательным и средним пальцами. Лёгкое, но уверенное давление заставило меня резко вдохнуть.

Он не сводил с меня глаз, изучая каждую реакцию моего тела, каждый вздрагивающий мускул. Вода продолжала литься на нас, создавая интимный, замкнутый мирок, где не было ни Эль-Гуны, ни войн, ни прошлого — только его руки на моей коже и мой учащённый пульс, стучащий в такт падающим каплям.

Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между нами под струями воды. Его руки поднялись и бережно взяли моё лицо, большие пальцы провели по моим скулам. Затем он наклонился, и его губы коснулись моих.

Он был нежным. Медленным.

Моё сердце пропустило удар, замерло, а затем забилось с новой, странной и трепетной силой.

Я подняла свою руку и накрыла одну из его ладоней на своей щеке, ощущая под пальцами мокрую кожу и твёрдые костяшки. Тогда я ответила на его поцелуй. Так же медленно, так же осторожно, позволяя губам двигаться в унисон, чувствуя, как вода стекает с наших лиц и смешивается в этом тихом, интимном соединении.

Мы вышли из душа, и я, не спеша, надела простые шорты и лёгкий топ. Включила кондиционер, и прохладный воздух наполнил комнату, принося долгожданное облегчение от жары.

Я устроилась на широком диване, собираясь просто полежать в тишине.

Валерио замер посреди комнаты и смотрел на меня.

— Что не так? — наконец спросила я, поднимаясь на локте. — Ты сегодня целый день как не свой, Валерио. Что-то случилось?

Вместо ответа он медленно подошёл к дивану и лёг на меня сверху. Вся его тяжесть, мускулистая и расслабленная, обрушилась на меня, вытесняя воздух из лёгких.

— Тяжело, — с трудом выдохнула я, пытаясь дышать под его весом.

Но он лишь обнял меня крепче, прижавшись щекой к моей груди, точно ища утешения. Его дыхание было ровным, но в этой позе была непривычная уязвимость.

Я замолчала и просто обняла его в ответ.

Одна рука легла на его затылок, пальцы вплелись в ещё влажные волосы, другая принялась медленно водить по его широкой спине, чувствуя под ладонью рельеф мышц и шрамов.

Он не двигался, полностью доверившись мне в этой тишине.

Он перевернул нас так, что теперь мы лежали на боку, лицом друг к другу, но он всё ещё прижимался к моей груди.

Моя рука продолжала медленно поглаживать его плечо, чувствуя напряжение, которое всё ещё жило в его мускулах.

— Валерио? — снова прошептала я, мои губы коснулись его мокрых волос.

Он лишь глубже вдохнул, его дыхание было горячим на моей коже.

— Валерио, — настаивала я мягко, — Расскажи мне. Почему ты боишься темноты?

— Я не боюсь темноты, — прорычал он глухо, и его тело напряглось, готовое отстраниться, уйти в привычную защитную скорлупу.

Но я обняла его сильнее, не дав ему отдалиться.

— Нет, ты врешь, — сказала я твёрдо, но без упрёка. — Давай сегодня будем честны друг с другом. Хотя бы в этом. Ладно?

Он замер, и я почувствовала, как его дыхание на мгновение прервалось. Затем, вместо того чтобы вырваться, он зарылся лицом в мою грудь ещё сильнее, как будто пытаясь спрятаться от самого вопроса, от памяти, что он вскрывал. Его пальцы впились в мою спину.

— Из-за отца, — прошептал он так, что слова почти утонули в моей коже, и я едва разобрала их. — Рассказывал ведь, что он один раз избил меня. Так вот... Были моменты, когда он меня отправлял в подвал. Тот самый, где сидела Шарлотта. А его люди... Они меня пытали там.

Обрывки этой истории мне когда-то рассказывал Мартин. Но слышать это от него самого, чувствовать, как содрогается его тело от воспоминаний, — это было совсем другое.

— И потому ты боишься темноты? — тихо спросила я, не прекращая гладить его спину.

— Темнота мне напоминает... О всех тех днях, что я провёл там. — Его голос был глухим, разбитым. — Парой кажется, что в каждой тени, в каждом уголке, где нет света, стоят они. С теми же улыбками, что были у них, когда они пытали меня. С тем же смешком, когда я задыхался от боли.

Я продолжала нежно поглаживать его, пытаясь своим прикосновением отогнать призраков.

— Потому и боюсь темноты, — выдохнул он. — Боюсь себя в ней.

— Ты не тьма, Валерио, — возразила я.

— Не оправдывай меня, мятежная принцесса, — его голос внезапно стал твёрже, но в нём звучала не злоба, а горькая, беспощадная ясность. — То, что я делал с тобой... Этому нет оправдания и прощения.

— Валерио, — я прижала его крепче, — У тебя просто сломанная психика, и всё. Ты по-другому не знаешь, как и что делать. Тебя... Тебя сделали монстром в своих же глазах.

— Это не они сделали, — он покачал головой, всё ещё прижатой ко мне. — А я сам сделал из себя монстра.

— Не говори так... — голос мой дрогнул.

— Анна, ты, видимо, всегда будешь искать во мне добро.

— Но оно есть, Валерио! Оно у тебя есть... — я говорила быстро, горячо, выплёскивая всё, что копилось внутри. — Ты подарил моим родителям то, что они любят. Подарил им поездку в Дубай. На мой день рождения привёз их, чтобы я была счастлива. Ты умеешь смеяться, умеешь улыбаться. Ты сделал приют для животных, потому что я когда-то тебе сказала, что чтобы быть живым, нужно подарить кому-то жизнь. Да, были моменты, которые были очень хреновые... Но и были моменты, из-за которых можно и закрыть глаза на многое.

Он слушал меня.

— Ты просто не умеешь ещё быть собой. Настоящим собой. Твоя маска бывает слетает, показывая мне того Валерио, который смотрит на всё это словно через экран. В отличие от того Валерио, который причиняет боль. Когда маска у тебя слетает, ты становишься просто обычным парнем. Если научиться, то можно всё это контролировать. Можно научиться так, чтобы в какие-то моменты, когда эта маска нужна, она была. А когда нет... То и её не будет.

Я наклонилась и поцеловала его в висок, чувствуя, как под кожей пульсирует его кровь.

— Нужно просто захотеть.

Он вздохнул мне в грудь, прижимаясь сильнее. Я обнимала его, покачивая нас в такт нашему дыханию, пытаясь укачать не его, а его демонов.

— Всё-таки, почему ты не делаешь татуировку на груди? — прошептала я, меняя тему на что-то более простое, но всё ещё интимное.

— Чтобы не быть грязным, — его ответ был тихим, но чётким.

— Что? — я не поняла. — В каком смысле?

— Передняя часть... Для меня она... Светлая... Святая, — он говорил медленно, подбирая слова. — Там нет почти шрамов. Кроме твоей пули и того пореза из лимузина. А спина, руки, плечи... Они в шрамах. От плеток. От предательства в спину. От пыток. Грудь для меня — светлая часть меня. — Он сделал паузу. — Тем более, ты говорила когда-то, что будешь ходить спереди меня.

Моё сердце сжалось.

— Но идти спереди меня опасно, Анна. Тебя могут ранить. Потому лучше тебе ходить сзади меня.

Я слушала его, и горло сдавило комом.

Он не просто приказывал мне идти сзади из-за контроля или власти. Он убирал меня за свою спину, чтобы подставить под удар ту часть себя, которую считал единственной, ещё не осквернённой, — свою грудь.

Он жертвовал своим «светлым», чтобы защитить меня.

— Валерио... — прошептала я, и в голосе задрожали слёзы.

— Может, если ты будешь ходить сзади меня... — его голос стал ещё тише, почти неслышным, — То твой свет... Очистит грязь с моей спины.

— Валерио... — моё горло перехватило, и слова с трудом пробивались наружу.

Он был настолько загнанным, израненным человеком, что даже в защите видел возможность искупления.

— Валерио, я буду ходить там, где ты захочешь... — выдохнула я, смахивая предательскую слезу. — Но не разделяй своё тело на светлое и тёмное. Твоя спина... Она тоже светла. Она не грязная. Она — доказательство того, что ты выжил. — Я сделала глубокий вдох. — И я буду ходить спереди тебя, Валерио. Раз уж ты так боишься, что твою грудь сделают грязной, то пусть лучше это буду я, кто примет удар. Я буду твоим щитом для твоего света.

— Дура, нет, — он попытался возразить, но в его голосе не было силы, лишь усталая боль.

— Да, — настаивала я, целуя его висок снова, вкладывая в этот поцелуй всю свою решимость. — Да.

— Тогда, — его шёпот был тёплым и густым, словно бархат, и он произносил слова прямо мне в грудь, будто вверяя их самому защищённому месту, какое только знал, — Когда ты закрыла мою грудь от пули... И мою спину от ножа...

Его голос был тихим, но каждое слово падало с весом отлитого в золоте признания.

— Ты сделала это... Будто ты не просто женщина. Будто в тебе живёт сама готовность принять боль за другого. Ты встала на пути всего, что могло меня изранить... Прикрыв собой и ту часть меня, что я пытался сберечь, и ту, что я давно счёл безнадёжно испорченной.

Он сделал паузу, и его дыхание было ровным, но глубоким, будто он вдыхал не воздух, а само значение этих слов.

— А когда ты бросилась на ту пулю... Ту, что летела мне прямо в сердце... Я не почувствовал страха. Я почувствовал тишину. Будто всё вокруг замерло, кроме одного понимания: ты только что доказала всё, что говорила. Не на словах. На крови. Ты действительно готова идти впереди. Быть первой заслоной.

Его рука лежала на моей спине, ладонь была тёплой и тяжёлой.

— А когда ты прикрыла мою спину от лезвия... — его шёпот стал ещё тише, почти тайной, — Тогда до меня окончательно дошло. Ты не просто защищаешь меня. Ты собираешь меня по кусочкам. Те, что разбросаны по темноте, и те, что я прятал на свету. И с этим уже ничего не поделать. Ни мне. Ни тебе. Мы соединены. Глубже, чем просто желанием. Глубже, чем болью. Ты теперь часть той географии... Что зовётся мной.

Он медленно поднял голову и посмотрел мне в глаза. Он просто приблизился и коснулся моих губ своими.

Его губы мягко двигались в такт моим, словно выписывая давно забытую истину, а его руки лежали на моих щеках, большие пальцы едва касались кожи, словно боясь повредить хрупкость момента.

А я в это время думала лишь об одном.

Как сказать ему. Как вымолвить эти три слова, которые давно уже перестали быть просто словами.

Я люблю тебя.

Они горели у меня на языке, бились в груди, требуя выхода. Но я боялась, что даже шёпот может разбить эту хрустальную нежность, что окутала нас.

И потому я просто отвечала на его поцелуй, вкладывая в него всё, что не решалась сказать, надеясь, что он почувствует это — в дрожи моих рук на его шее, в том, как моё сердце колотится в унисон с его дыханием, в самой сути этой тихой, бесконечной нежности, что связала нас воедино под приглушённым светом лампы.