Его конец. Возрожденная.

Проснулась я с ощущением, будто провалилась в глубокий, бездонный колодец. Глаза с трудом открывались, сознание возвращалось медленно и неохотно. Посмотрела на часы на прикроватной тумбочке — было уже далеко за полдень.

Обед.

Неловкость пробрала меня до самых костей, острая и липкая. В чужом доме. У чужого человека. И проспала, как убитая.

Я встала с кровати, и каждое движение отзывалось в теле тяжёлым эхом вчерашнего напряжения.

Плечи сковало, будто я всю ночь таскала мешки с цементом. Я побрела в ванную, умылась ледяной водой, пытаясь смыть с себя остатки сна и тяжёлые мысли. Потом подняла глаза и увидела себя в зеркале.

И снова — этот синяк. Фиолетово-жёлтое пятно на щеке, яркое напоминание о его пальцах, о его ярости.

Я медленно провела подушечками пальцев по воспалённой коже, заставив себя поморщиться от лёгкой боли.

На полочке лежала простая деревянная расчёска. Рука сама потянулась к ней, но я замерла.

А можно?

Чужая вещь в чужом доме. Но вид моих спутанных, сбившихся в колтуны волос был слишком удручающим.

Я взяла расчёску и начала медленно, с трудом разбирать волосы, прядка за прядкой. Это было механическое действие, попытка хоть как-то привести себя в порядок, вернуть себе хоть тень человеческого облика после вчерашнего ада.

И снова смотрела в зеркало. В глаза, в которых читалась лишь усталость и пустота.

«Будь проклят тот день, когда ты защитила меня... Лучше бы ты сдохла...»

Эхо его слов ударило с новой силой.

Я резко перевела дух, схватившись за край раковины. Воздух с свистом вошёл в лёгкие.

Живот болезненно скрутило от голода — пустым и сосущим. Еда казалась чем-то нереальным, но тело требовало своё.

Я вышла из ванной и, не решаясь больше задерживаться, покинула комнату.

Спускаясь по лестнице, я чувствовала себя непрошеным гостем, грабителем, крадущимся по тихому, безупречно чистому дому. Каждый скрип половицы отзывался в тишине оглушительным эхом.

Я шла на запах кофе, доносившийся снизу, надеясь просто незаметно взять что-нибудь и исчезнуть обратно в свою временную нору.

Вышла на кухню, залитую мягким дневным светом и замерла на пороге.

За столом, упираясь локтем в столешницу и держа в другой руке телефон, сидел Мартин. Перед ним стояла чашка с дымящимся кофе, а на тарелке лежал нетронутый круассан, будто он служил лишь элементом декора, а не едой.

Я чуть покашляла, негромко, стараясь привлечь внимание, не нарушая тишину слишком грубо.

Мартин поднял взгляд от экрана. Его лицо, как всегда, было трудно читаемым, но в нём не было ни раздражения, ни удивления.

— Доброе утро, Аня, — произнёс он своим ровным, низким голосом и кивнул в сторону противоположного конца стола, где стояла вторая чашка и тарелка со свежей выпечкой. — Проходи, садись.

Я сделала несколько неуверенных шагов, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Доброе, — проговорила я, садясь на указанный им стул. — Извиняюсь, что спала так долго.

— Не стоит извиняться, — отозвался Мартин, снова поглядывая на телефон, но, казалось, больше из вежливости, чем от реального интереса. — У тебя вчера был эмоционально насыщенный день. Чувствуй себя как дома.

Эти слова — «как дома» — прозвучали так странно и неожиданно, что на моих губах сама собой появилась лёгкая, робкая улыбка.

— Спасибо, — прошептала я и взяла свою чашку.

Тёплый пар от кофе и аромат свежего круассана наконец-то начали прогонять остатки оцепенения.

Я принялась есть, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, но краем глаза отмечая его спокойную, сосредоточенную фигуру.

Я отломила ещё кусочек круассана, но мысли мои были далеко от еды. Они вертелись вокруг одной загадки, которая не давала мне покоя с тех пор, как я впервые переступила порог этого дома.

Неужели Софии тут вообще не нравилось?

Я оглядела чистую, светлую кухню, ощутила спокойную, почти безмятежную атмосферу. Очень странно, ведь тут всё так отлично.

Мартин не был тираном.

Он не кричал, не унижал, не пытался сломать. Относился к ней, насколько я знала, хорошо — с той же сдержанной вежливостью, что и ко мне сейчас.

Почему же она вообще хотела уходить?

Ведь ей, по сути, некуда было идти. Родители-алкоголики и наркоманы, продавшие её в этот мир...

Не понимаю. Не понимаю, почему она сбросилась.

Мысль о её падении, о том отчаянном шаге в никуда, вызывала во мне не только жалость, но и горькое недоумение.

Возможно, я просто не знала всей истории.

Чтобы развеять тягостные мысли, я прочистила горло, нарушив тишину.

— Мартин, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — О Валерио что-то известно?

Он не сразу ответил, отпив глоток кофе.

— Ещё нет, — сказал он наконец, ставя чашку на блюдце. — Наверное, переводит дух. Думает обо всём своём. Не переживай, Ань.

— Я не переживаю... — тут же отозвалась я, слишком быстро, слишком резко. — Просто мне интересно.

Он посмотрел на меня через стол. Его взгляд был не осуждающим, а проницательным, будто он видел все те мысли, что я так тщательно пыталась скрыть.

— Может, ты просто его любишь? — спросил он прямо, без предисловий.

Словно ледяная вода окатила меня с головы до ног.

Вот так взял и прочитал меня?

Просто прочитал?

— Нет, — ответила я, качая головой, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.

Я заставила себя рассмеяться, но звук вышел фальшивым и резким.

— Какая любовь? К нему? К человеку, который только что кричал, что я должна была сдохнуть?

Мартин не улыбнулся. Его выражение лица оставалось серьёзным.

— Именно что любовь, Ань, — произнёс он тихо, но очень чётко. — Связь и любовь. Самая странная и самая сильная. Именно потому ты тогда и видела его синим, как мертвеца. Не себя, не кого-то другого — его. Именно потому ты его вытащила из горящего лимузина, а не убежала прочь, пока была возможность. Именно потому ты его закрыла собой и от пули, и от ножа.

Каждое его слово было как удар молотка, вбивающий правду, от которой я так долго отворачивалась.

Он говорил не о здоровых отношениях, не о счастье. Он говорил о той уродливой, болезненной пуповине, что связала меня с Валерио Варгасом в момент, когда я решила умереть за него. О той одержимости, что была сильнее страха, сильнее боли, сильнее ненависти.

Я сидела, не в силах вымолвить ни слова, глядя на него с широко раскрытыми глазами.

Он видел меня насквозь.

Видел ту тёмную, запутанную правду, которую я боялась признать даже самой себе.

— Это не любовь, — выпалила я, слишком резко, слишком по-детски упрямо.

Схватив чашку, я сделала большой глоток почти остывшего кофе, лишь бы заткнуть себе рот и скрыть дрожь в голосе.

— Просто... В этом безумном мире цепляюсь за всё подряд. Как утопающий за соломинку. Он был просто ближайшей соломинкой.

Я не смотрела на него, уставившись в тёмную жидкость в своей чашке, чувствуя, как жжёт щёки.

Мартин тихо вздохнул. Он отодвинул свою тарелку с нетронутым круассаном.

— Можешь отнекиваться сколько угодно, Аня, — его голос был нежным, но неумолимым, как скальпель хирурга, вскрывающий рану. — Но по глазам видно всё. Твоим глазам нельзя доверять, когда дело доходит до него. Они тебя всегда выдают.

Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в самое нутро.

— Насколько я знаю, что после того лимузина, когда он был уже в отключке дома, то ты, через своё хреновое состояние, через шок и боль, шла к нему со словами: «Валерио умирает». Так что... — он не стал заканчивать фразу.

Он напомнил мне тот момент чистого, животного ужаса, когда весь мир сузился до одного человека, до его жизни, которую я не могла позволить угаснуть.

Я не думала о себе. Не думала о побеге.

Я думала только о нём.

Я поджала губы, сжимая их так, что они побелели, и опустила взгляд в стол. Смотреть на него было невыносимо.

Он видел слишком много.

Он видел ту самую слабость, которую я так тщательно прятала даже от самой себя — эту извращённую, саморазрушительную преданность, эту готовность бросить всё ради человека, который, возможно, никогда не сможет ответить мне тем же.

В тишине кухни слышалось лишь моё сдавленное дыхание. Отрицать было бесполезно. Он поймал меня на лжи. Не на лжи ему, а на лжи самой себе.

— Тогда почему... — мой голос сорвался на шёпот, я с трудом заставила себя выговорить, — Почему ты всё-таки забрал меня, зная, что я всё равно захочу вернуться к нему?

Вопрос повис в воздухе, полный моей собственной боли и непонимания.

Если эта связь так очевидна, так фатальна, зачем было вмешиваться?

Зачем бросать вызов Валерио, рискуя миром, ради того, кто, по его же словам, сам побежит обратно в огонь?

Мартин откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел вглубь каких-то своих сложных расчётов.

— Говорил же, — произнёс он, и в его тоне не было раздражения, лишь усталая констатация факта. — Чтобы он тебя не убил в тот момент, в ярости, о которой потом будет жалеть всю оставшуюся жизнь. И чтобы его потом совесть не съела заживо, ну и он чтобы следом себя не прикончил от отчаяния. — Он слегка пожал плечами. — Говорят, одним выстрелом двух зайцев. Вот и я одним спасением сразу двух спас. Тебя — от смерти. Его — от непоправимой ошибки.

Я снова посмотрела на него. Вглядываясь в это спокойное, невозмутимое лицо.

Он не был сентиментальным спасителем. Он был стратегом.

Он видел на несколько ходов вперёд, просчитывал последствия не только для меня, но и для Валерио, для их сложного, хрупкого альянса.

Он не разрывал нашу связь. Он давал ей шанс не закончиться кровавой трагедией.

Мартин посмотрел на меня поверх чашки, его взгляд был задумчивым и немного отстранённым. Затем он перевёл глаза на экран телефона, лежавшего на столе, что-то быстро прочёл, и снова поднял взгляд на меня. На этот раз в его глазах читалась тень какой-то иронии.

— Твой тиран уже едет, Аня, — произнёс он, и уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. В его голосе не было тревоги, лишь констатация факта, окрашенная своеобразным юмором.

— Что? — вырвалось у меня.

Я замерла, и по телу мгновенно побежали ледяные мурашки. Ложка, которую я только что подносила ко рту, с глухим стуком упала на тарелку.

— Что ты сказал?

— Говорю, что Валерио едет, — повторил Мартин спокойно, отодвигая от себя чашку. — Судя по всему, закончил «переводить дух». И теперь направляется прямиком сюда.

Он сказал это так буднично, словно сообщал о визите соседа, а не о приближении разъярённого мафиозного босса, который несколько часов назад клялся меня убить.

Спокойное утро с круассанами и кофе треснуло, как стекло, обнажив зыбкую почву реальности, в которой я снова оказалась — между двумя силами, каждая из которых могла меня уничтожить.

— У тебя есть... — Мартин начал было, но тут же прервал себя, коротко и безжалостно. — Уже нисколько.

Его пальцы быстро и беззвучно скользнули по экрану телефона, подтверждая полученную информацию.

— Он уже заехал на территорию.

Всё внутри меня оборвалось и тут же сжалось в тугой, холодный комок. Спокойное утро, тихая кухня, разговор о чувствах — всё это испарилось, как дым. Остался только голый, животный инстинкт.

Я встала из-за стола.

Стул с громким скрежетом отъехал назад. Моё движение было резким, порывистым. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

Он здесь.

Не где-то там, в своём особняке, не в ярости на расстоянии. Он здесь, за этими стенами, его машина уже катится по гравию подъездной дороги.

Сейчас он выйдет. Сейчас он войдёт.

И всё, что было между нами — его ненависть, моё отчаяние, невысказанная боль — всё это должно было найти развязку здесь и сейчас.

Я стояла, не зная, что делать.

Бежать? Но куда?

Мартина, который уже и так сделал для меня больше, чем кто-либо?

Встретить его? С каким лицом? С какими словами?

Я посмотрела на Мартина, ища в его глазах подсказку, ответ, хоть что-то. Но он уже тоже поднялся. Его лицо снова стало непроницаемой маской босса, готовящегося к переговорам или к столкновению.

Дверь на кухню распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену, отскочила и снова захлопнулась. В проеме стоял он.

Валерио.

Он был без пиджака, рубашка мятая, волосы всклокочены, будто он провел всю ночь, ломая мебель в своей спальне. Но не это было самым страшным. Самым страшным были его глаза. Они горели темным, почти черным огнем — огнем не просто ярости, а чего-то глубже, более первобытного: одержимости, боли и абсолютной, безоговорочной решимости.

Его взгляд, тяжелый и пронизывающий, прошел мимо Мартина, словно того не существовало, и впился в меня. Он дышал тяжело, грудью, как бык перед броском.

Я застыла как столб. Ноги будто вросли в кафельный пол. Воздух перестал поступать в легкие. Весь мир сузился до этой кухни, до этих двух мужчин и до того испепеляющего взгляда, который жёг меня изнутри.

Я видела, как напряглись мышцы на шее Валерио, как сжались его кулаки.

Он был здесь, чтобы забрать своё или уничтожить.

Первым нарушил молчание Мартин. Он не сделал ни единого защитного жеста, не изменил своей расслабленной позы. Лишь слегка склонил голову, и на его губах дрогнула та самая, едва уловимая улыбка, что появлялась у него в моменты, когда ситуация доходила до точки кипения.

— Валерио, — произнес он, и его голос прозвучал удивительно спокойно, почти радушно, будто он приветствовал старого друга, заглянувшего на огонек. — Рад, что ты присоединился к нашему скромному завтраку. Кофе еще горячий.

Валерио не ответил сразу. Он стоял, дыша тяжело и неровно, его грудь вздымалась. Казалось, он не слышал слов Мартина, весь его фокус был сконцентрирован на мне. Но затем он медленно, с видимым усилием, перевел взгляд на хозяина дома. Он прочистил горло, и звук вышел хриплым, сорванным. Его рука, сжатую в кулак, он поднял и провел пальцами по взъерошенным волосам, пытаясь хоть как-то придать себе вид.

— Мартин... — его голос был низким, прокопченным яростью.

В этом одном слове, в том, как он его произнес, содержался целый океан невысказанного: «Как ты мог? Мы были союзниками. А ты встал на сторону той, что предала меня».

Я съежилась вся, ощущая себя мышью, за которой следят два хищника.

Каждый мускул моего тела напрягся, готовый к бегству, но ноги были словно прикованы к полу.

Я чувствовала на себе тяжесть взгляда Валерио, он прожигал меня насквозь, выискивая следы страха, слабости, раскаяния. Но больше всего на свете в тот момент я хотела провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этой боли в его глазах, смешанной с всепоглощающей яростью.

Это было крушение всего его мира, и я, сама того не желая, стала тем тараном, что обрушил стены его крепости.

Я села обратно.

— Да, от кофе я не откажусь, — выдохнул Валерио, и его слова прозвучали как выстрел в гробовой тишине.

Он тяжело опустился на стул рядом со мной, так близко, что рукавом его рубашки я почувствовала движение воздуха.

Мартин, не проронив ни слова, развернулся к кофемашине. Механический гул устройства заполнил комнату, но не смог заглушить громкий стук моего сердца.

Я сидела, сжав руки в кулаки под столом, пытаясь подавить дрожь, пробиравшую всё моё тело. Запах его парфюма, горьковатый шлейф виски и табака, знакомый до боли, ударил мне в нос.

Сердце предательски сжалось, узнавая этот аромат, этот яд.

Я рискнула посмотреть на него украдкой, из-за угла глаза, и тут же резко отвернулась, потому что он смотрел на меня. Не просто смотрел — он изучал меня своим тёмным, бездонным взглядом, в котором бушевала буря.

— Как настроение, Валерио? — спросил Мартин, ставя перед ним дымящуюся чашку с таким спокойствием, будто сервировал стол для королевского приёма.

— Всё... Отлично. Спасибо, — Валерио взял чашку, его пальцы плотно обхватили фарфор, и он сделал большой глоток обжигающего напитка, не моргнув глазом.

— Аня, хочешь чего-то? — Мартин повернулся ко мне, его голос был нарочито мягким. — Можешь взять фрукты.

Он взял плетёную корзинку, полную спелых яблок и груш, с кухонной тумбы и поставил её на стол прямо между нами, как будто устанавливая нейтральную территорию в самом центре войны.

— Нет, нет... Пока что ничего не хочу, — прошептала я, чувствуя, как каждый мускул моего тела напряжён до предела. Голос мой прозвучал тихо и сдавленно.

Валерио не отводил от меня взгляда. Казалось, он даже не слышал нашего обмена репликами.

Весь его мир сузился до меня.

— Валерио, — голос Мартина прозвучал твёрже, возвращая его к реальности.

Он сел напротив нас, скрестив руки на груди.

— Какой разговор у тебя ко мне?

Валерио медленно перевёл на него взгляд. На его губах играла кривая, безрадостная усмешка.

— Никакого. Приехал в гости. Тут, вроде, принимают беженцев? — он произнёс это с сладковатой ядовитостью, намеренно глядя на меня. — Ну вот я сбежал из дома.

Сказал так, чтобы меня уколоть?

Чтобы напомнить мне о моём статусе, о том, что я — беглянка, сбежавшая от своего хозяина?

Мартин не моргнул глазом.

— Беженцев? Нет, не принимаем, — парировал он с лёгкой, почти оскорбительной небрежностью. — Тут только Анна, я и ты. Ну и охрана. О каких беженцах ты говоришь?

Его слова чётко обозначили границы: в этих стенах нет беглых пленниц. Есть только люди.

— Всё, я заебался быть хорошим, — Валерио резко провёл рукой по лицу, и его черты исказила гримаса усталого, измождённого раздражения, за которым скрывалась настоящая буря. — Анна, вставай и поехали.

Его голос был низким и властным, не оставляющим пространства для дискуссий.

Я сжала губы так, что они побелели, но не двинулась с места. Дрожь внутри сменилась ледяным упрямством.

— Ты не в себе, — прошипела я, глядя на него прямо, впервые за этот разговор позволяя себе открытое неповиновение. — Ты сейчас на себя не похож.

— Мне насрать, — его шёпот стал опасным, шипящим, как раскалённый металл, опущенный в воду. — Я сказал тебе, вставай и поехали. Это нахуй приказ. Поняла? Приказ.

Мой взгляд инстинктивно метнулся к Мартину, ища поддержки, защиты, хоть какого-то знака. Но тот лишь развёл руками в бессильном жесте, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалась тень понимания.

Приказ босса.

В этом мире это был высший закон. Я была в «семье» Валерио, и его слово для меня — закон.

До этого момента.

— Нет, — выдохнула я.

Валерио замер.

Он медленно, с невероятным усилием, начал двигать челюстью из стороны в сторону, словно перемалывая моё неповиновение вместе с собственной яростью. Жилы на его шее напряглись.

— Ты больной, — я нахмурилась, чувствуя, как страх сменяется чем-то другим — горькой, почти материнской жалостью к этому сломленному гиганту. — Ты вчера меня хотел убить. Ты в меня стрелял. Ты кричал, что я должна была сдохнуть.

— Я и сейчас хочу, — выдохнул он, и в его глазах на мгновение мелькнула неподдельная, дикая искренность.

— Валерио, — голос Мартина прозвучал спокойно, но весомо, словно он пытался вбить клин в эту опасную схватку. — Зачем ты её пугаешь? Это не тот путь.

— Мартин, не лезь, — прошипел Валерио, не отводя от меня своего горящего взгляда. Вся его ярость, всё его внимание было теперь приковано ко мне. — Это только между мной и мятежной принцессой.

Он произнёс это прозвище с какой-то новой, горькой нежностью, смешанной с яростью.

Он больше не видел во мне просто вещь или проблему. Я была его мятежной принцессой. Его вызовом. Его наказанием и его единственным спасением.