Его конец. Возрожденная.

Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти бездонные тёмные озера, в которых бушевал сейчас настоящий шторм. Не отводя взгляда, я медленно поднялась со стула. Движение было плавным, полным странного спокойствия.

Я отступила на шаг от стола, создав между нами небольшую дистанцию, и скрестила руки на груди в защитном, но твёрдом жесте.

— Нет, — произнесла я чётко, и мой голос уже не дрожал. В нем звучала та самая сталь, что когда-то заставила его назвать меня мятежной принцессой. — Я не пойду с тобой.

Его лицо исказила гримаса. Моё спокойствие, видимо, разозлило его сильнее, чем истерика.

— Не заставляй меня применять силу, Анна, — он прорычал, и его слова повисли в воздухе откровенной угрозой.

Он начал подниматься, его могучая фигура медленно возвышалась над столом, над Мартином, надо мной, отбрасывая тяжёлую тень.

И в этот момент, глядя на него — этого исполина, дрожащего от ярости, но при этом такого жестоко сломленного изнутри, — я увидела не босса мафии. Я увидела того самого раненого зверя, того...

Бедного ребенка внутри него...

Того самого мальчика, который потерял отца, который был вынужден стать монстром, чтобы выжить, и который теперь не знал иного способа выразить свою боль, кроме как через гнев и разрушение.

— Валерио, нет! — воскликнула я, и в моём голосе прозвучала не только решимость, но и отчаянная мольба.

Я протянула к нему руку, не для того, чтобы оттолкнуть, а словно пытаясь дотянуться до того, что осталось в нём человеческого.

— Так нельзя! Понимаешь? Ты не можешь просто прийти и силой затащить меня обратно в тот ад! Ты не можешь решать всё кулаками и приказами! Посмотри на себя!

Я стояла перед ним, хрупкая и беззащитная, но не отступая. Я боролась не только за свою свободу. В этот момент я боролась и за него.

За ту часть его души, которая, как я верила, всё ещё была способна на что-то большее, чем ненависть.

— Мятежная принцесса, — его голос прозвучал с леденящей, ядовитой мягкостью.

Он сделал шаг вперёд, игнорируя мою протянутую руку.

— Спешу тебе напомнить, что это ты выбрала меня. Дважды! На той набережной в Москве и в Дубае. Я ведь давал тебе выбор. И там, и там. Уйти от меня. Убежать. Спастись. Но ты... — он выдохнул, и в его глазах вспыхнула настоящая боль, смешанная с яростью. — Ты выбрала быть со мной в этом аду! Ты сама блять выбрала этот ад! Так будь, сука, добра, будь до конца! А не бегай по другим мужикам, едва стало трудно!

Его слова обрушились на меня, как удар обухом. Нелепое, чудовищное обвинение, вырванное из самой глубины его паранойи и ревности.

— Что?! — я ахнула, отшатнувшись, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Что ты сейчас, блять, сказал? О каких других мужиках?

— Валерио, ты о чём? — голос Мартина прозвучал резко и властно.

Он тоже поднялся, его спокойствие наконец-то дало трещину.

— Обо всём, блять! — Валерио повернулся к нему, его палец был направлен в грудь Мартину. — Думал, я не вижу? На моём дне рождения? Как вы ушли вместе? Как ты её потом защищал, прикрывал? Я не слепой!

Это было настолько абсурдно, настолько вырвано из контекста и раздуто до размеров катастрофы, что у меня перехватило дыхание.

— Валерио, очнись! — закричала я, и в голосе моём звенели слёзы от ярости и несправедливости. — Это твои фантазии, блять! Твои больные фантазии! Ничего такого не было!

— Не ври мне! — он рыкнул, снова обращаясь ко мне, его лицо было искажено до неузнаваемости. — Нравится Мартин? Сука, нравится?! Он лучше, да?! Спокойнее, умнее, не бьёт, не кричит?!

Он провёл рукой по своим волосам, запутав в них пальцы в жесте полного отчаяния и безумия.

— А от тебя, Мартин, — его голос дрогнул, — Я такого не ожидал.

— Валерио, ничего не было, — Мартин говорил медленно и чётко, отчеканивая каждое слово, пытаясь вбить их в сознание обезумевшего человека. — Никогда. Ни намёка. Ты мой друг и союзник. А она — твоя женщина. Я просто не дал тебе совершить непоправимое.

— Сука, у вас в глазах написано! — проревел Валерио с такой силой, что, казалось, задрожали стёкла в кухонных шкафах.

Я смотрела на него и не верила. Не верила в эту вспышку ни на чём не основанной, дикой ревности, в эту паранойю, что полностью затмила его рассудок.

Он был затуманен.

Своей яростью, своей болью, своим страхом потерять меня. И в этом состоянии он был готов разрушить всё: нашу связь, свою дружбу с Мартином, самого себя.

— Чем я хуже? — его голос не был громким.

Он был тихим, как лезвие перед ударом, но от этого в разы страшнее. В нём не было ярости — лишь леденящая, всепоглощающая горечь.

— Чем я, блять, хуже Мартина? Деньгами? Связями? Что я тебе недодал, Анна? В чём я ограничен для тебя?

Он смотрел на меня, и в его тёмных глазах бушевала не буря, а пустота. Пустота, в которой тонуло всё — и его гордость, и его воля, и та самая, жуткая одержимость, что держала нас вместе.

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова.

Что можно ответить на это? Что дело не в деньгах и не в связях?

— Что тебе ещё нужно? — он сделал шаг вперёд, и его шёпот стал похож на скрежет камней. — Чего ты хочешь? Скажи. Душу? Последнюю каплю крови? Я отдам. Всё отдам. Скажи, что мне сделать, чтобы ты... Чтобы ты просто посмотрела на меня так, как смотришь на него.

— Валерио... — его имя сорвалось с моих губ беззвучным стоном. В горле стоял ком.

— Что есть у него... Чего нет у меня? — он не умолял. Констатировал своё поражение. — Что мне сделать, чтобы ты осталась? Хоть на минуту. Хоть на секунду.

— Между мной и Мартином ничего нет, — выдохнула я, и голос мой дрогнул. — Никогда не было. Ты сам всё это придумал.

Всё его тело напряглось, будто готовясь к удару. А потом он просто сломался. Не внешне — внутри.

Я видела, как гаснут последние искры в его глазах.

— Опять ты за своё, — прошептал он, и в его голосе не было ни злобы, ни упрёка. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. — Вы все мне врете. Все.

Я инстинктивно сделала шаг к нему, рука сама потянулась, но остановилась.

Что я могла дать? Какие слова могли исцелить эту рану?

Никакие.

Он медленно покачал головой, и в этом жесте была такая безнадёжность, что у меня сжалось сердце.

— Я отрекаюсь от тебя, мятежная принцесса, — произнёс он тихо, отчеканивая каждое слово. — Вычёркиваю тебя из своей жизни. Из своей семьи. Без смерти. Без мести. Просто стираю. Ты свободна.

Он не стал ждать ответа. Не стал смотреть на мою реакцию. Он просто развернулся и вышел из кухни. Его шаги затихли в коридоре, а затем донёсся отдалённый, но окончательный хлопок входной двери. Он ушёл. Не хлопнув дверью, не разразившись проклятиями. Он просто исчез. Оставив после себя оглушительную тишину и ледяную пустоту, в которой повисли его последние слова.

«Ты свободна»

Но почему же тогда в груди у меня не было облегчения? Почему там была лишь тяжёлая, каменная горечь и щемящее чувство потери?

Я перевела взгляд на Мартина. Он неспеша прикуривая сигарету. Пламя зажигалки осветило его невозмутимое лицо на мгновение. Он сделал неглубокую затяжку и выпустил дым в сторону потолка, следя за кольцами.

— Детский сад, — тихо выдохнул он, проводя свободной рукой по лицу, и в его голосе читалась не злость, а глубокая, почти физическая усталость.

Он посмотрел на меня.

— Что ты сейчас чувствуешь, Аня?

Я искала в себе хоть что-то — радость, торжество, наконец-то наступившее спокойствие. Но внутри была лишь пустота, густая и тяжёлая, как смола.

— Нет облегчения, — призналась я тихо, и эти слова прозвучали как приговор самой себе.

Уголок губ Мартина дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем горькую усмешку.

— А я же говорил, что ты его любишь, — он откинулся на спинку стула, и его взгляд стал отстранённым. — Придурок, Валерио. Конченный придурок. Какого хрена он вообще думает, что между нами что-то есть? — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло редкое для него раздражение. — Пиздец. Абсолютный.

Его слова, грубые и точные, не добавляли ясности, а лишь подчёркивали весь сюрреализм происходящего.

Я бессильно опустилась на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— И что сейчас делать? — прошептала я, глядя в пустоту перед собой. Вопрос был не к нему, а скорее ко вселенной.

— Я могу тебе дать самолёт, — сказал Мартин после паузы, его голос снова стал деловым и ровным. — Улетишь обратно в Москву. Чисто, без вопросов.

В Москву?

Мысль ударила с неожиданной силой.

А хочу ли я в Москву?

Там осталась жизнь, которая казалась такой далёкой, почти чужой. Но здесь оставалась только выжженная земля.

— Наверное, так будет лучше всего, — медленно проговорила я, чувствуя, как слова звучат пусто. — Если тебе несложно.

— Мне несложно, — отозвался он. — Вечером будь готова. Тебя отвезут, полетишь и всё.

Наверное, это самый лучший вариант, который сейчас есть.

Я повторяла это про себя, как мантру, пытаясь заглушить странную тяжесть на душе.

Я вышла из кухни и поднялась наверх. Войдя в комнату, я огляделась.

А чего мне собирать?

Всё, что у меня было за эти два года, все вещи, все следы моей жизни — всё осталось у Валерио. В его особняке. В его мире. У меня не было ничего, что стоило бы взять с собой. Потому я просто легла на кровать, уставившись в потолок, пытаясь заснуть и хоть как-то скоротать время до вечера.

Проснулась я через три часа от тихого, но настойчивого стука в дверь. Открыла глаза — в проёме стоял Мартин.

— Всё, можешь лететь.

Я встала с кровати, быстро умылась холодной водой, пытаясь смыть остатки сна и тяжёлых мыслей. Обулась в те же самые ботинки и вышла из комнаты.

Мы молча спустились вниз и вышли из особняка. У подъезда ждал белый внедорожник. Я остановилась, посмотрела на Мартина, на его спокойное, строгое лицо, и на каком-то порыве, не отдавая себе отчёта, обняла его.

Он застыл, его тело на мгновение стало жёстким от неожиданности.

— Извини, что вторглась в твоё пространство, — прошептала я, отступая назад и пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла дрожащей. — Просто хотела так сказать спасибо. За всё. Я не забуду тебя, Мартин. Пока...

— Пока, — он коротко кивнул, и на его губах на миг дрогнула редкая, почти неуловимая улыбка.

Я развернулась и села в машину. Дверь закрылась с глухим щелчком. Внедорожник тронулся.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу и смотрела, как мимо проплывают улицы Барселоны.

За два года этот город, его свет, его шум, его терпкий воздух, стал чем-то вроде дома.

Через некоторое время машина въехала в аэропорт, минуя общие терминалы, и остановилась прямо на взлётной полосе рядом с небольшим частным самолётом.

Я вышла, поднялась по трапу и зашла внутрь. В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом. Я выбрала кресло у иллюминатора, пристегнула ремень и закрыла глаза.

Несколько часов — и меня встретит Москва. Старая жизнь. Свобода.

Почему же тогда сердце сжималось так, словно его разрывали на части?

Почему оно оставалось здесь, в Барселоне, с человеком, который только что отрёкся от меня?

Самолёт плавно коснулся посадочной полосы, и через несколько минут двигатели затихли.

Я сидела, всё ещё пристёгнутая, глядя в зашторенный иллюминатор, не в силах заставить себя двигаться.

Возвращение казалось нереальным.

Шторка, отделяющая салон от кабины пилотов, отъехала. Из неё вышел один из людей Мартина — тот самый, что сопровождал меня до самолёта. В его руках был простой бумажный пакет. Он молча протянул его мне.

Я нахмурилась, с недоумением взяла пакет. Он был тяжёлым.

— Это от босса, — коротко пояснил мужчина, развернулся и скрылся за шторкой.

Ошеломлённая, я отстегнула ремень и вышла из самолёта. Ночной московский воздух ударил в лицо — холодный, влажный и до боли знакомый.

Я стояла на летном поле, глядя, как трап убирают, а самолёт Мартина начинает медленный разворот, готовясь к взлёту обратно в Барселону.

Он улетал, разрывая последнюю нить, связывающую меня с тем миром.

Механически я развернула пакет и заглянула внутрь. Пачки денег. Аккуратные стопки купюр. Русские рубли.

Зачем?!

Подачка? Оплата за услуги? Последняя плата за то, что я убираюсь с глаз долой? Или это была та самая, странная, практическая забота Мартина, его способ убедиться, что у меня есть стартовый капитал, что я не окажусь на улице в первую же ночь?

Комок подкатил к горлу. Я с силой скомкала пакет, чувствуя, как деньги впиваются в ладонь через бумагу.

На стоянке я поймала такси, сунула водителю купюру, даже не глядя на сумму и прошептала адрес.

Машина поехала. Я уставилась в окно, но не видела знакомых улиц.

Москва проплывала за стеклом как чужой, безжизненный декорация. Огни реклам, потоки, силуэты высоток — всё это казалось мне плоским и ненастоящим.

Это был мой город, место, где я родилась и выросла, но сейчас он казался мне более чужим, чем солнечная, опасная Барселона.

Там осталась жизнь — пусть и страшная, пусть и полная боли, но жизнь.

А здесь была лишь пустота.

Я закрыла глаза, сжимая в руке смятый пакет с деньгами — единственное, что у меня теперь осталось от того мира.

Такси остановилось у знакомого панельного дома. Я вышла, и холодный ветер тут же залепил лицо. Подняла голову — в окнах квартиры горел свет. Сердце ёкнуло. Набрала код подъезда, потом номер квартиры на панели домофона.

Прошла вечность, прежде чем раздался хриплый, сонный голос:

— Кто там?

— Это я, — выдохнула я, прижимаясь к холодному металлу домофона.

С другой стороны наступила тишина, а затем взволнованный, почти испуганный возглас:

— Аня?! Господи!

Дверь с громким щелчком открылась. Я потянула её и медленно поднялась по лестнице на свой этаж. Дверь в квартиру была уже распахнута настежь, и на пороге стояла мама — в помятом халате, с растрёпанными волосами и широко раскрытыми глазами.

— Ты... Ты... — она не могла вымолвить слова, затем ринулась вперёд и схватила меня в объятия.

Её хватка была до боли крепкой.

— Господи, дочка, почему ты тут? Разве ты тогда... в Дубае... Не выбрала Валерио?

Её голос дрожал от беспокойства и непонимания. Я стояла, уткнувшись лицом в её халат, пахнущий домашним борщом и привычными духами, и чувствовала, как всё внутри обрывается.

— Всё кончено, мам, — прошептала я, едва слышно. Голос сорвался. — Давай не будем. Я просто... Я спать хочу.

Она тут же отстранилась, её ладони легли мне на щёки, и она внимательно, с материнской тревогой вгляделась в моё лицо. Она, конечно, всё увидела — и синяк, и пустоту в глазах, и неизмеримую усталость.

— Да, да, конечно, — засуетилась она, гладя меня по волосам. Её голос смягчился. — Анютка домой приехала. Всё, всё, ничего не спрашиваю. Иди, ложись.

Она поцеловала меня в щеку, и её губы были тёплыми и родными. Я попыталась улыбнуться в ответ, но получилось лишь криво.

Я прошла по коридору в свою комнату. Всё было так, как будто я вышла вчера. Комната была такой родной, до слёз знакомой. Но сейчас, стоя на пороге, я чувствовала себя полнейшей чужой.

Эта комната принадлежала другой Анне — той, что уехала два года назад наивной девчонкой, мечтавшей об Испании. Та Анна умерла. А та, что вернулась, была лишь её тенью — измождённой, разбитой и не знающей, что ей теперь делать с этой внезапной, оглушительной свободой.

Механически я сходила в душ. Горячая вода омывала тело, но не могла смыть ощущение чужеродности.

Я смотрела на струйки, стекающие по коже, и думала о другом душе — в мраморной ванной комнате Валерио, где воздух всегда пах дорогим парфюмом и властью.

Переоделась в старую, выцветшую пижаму с потертым рисунком. Ткань была мягкой, знакомой, но сидела на мне странно, будто одежда принадлежала не мне, а той, прежней девушке.

Погасив свет, я легла на кровать. Пружины жалобно взвизгнули — тот самый звук из детства и юности. Я уставилась в потолок, прорезаемый отблесками уличных фонарей.

Тишина.

Не та гулкая, насыщенная скрытыми угрозами тишина особняка Валерио. А обычная, мирная, квартирная тишина, изредка нарушаемая гулом лифта или лаем собаки за стеной. Она должна была успокаивать. Но она давила. Она была символом той самой обычной жизни, в которую я уже не вписывалась.

Я ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но постель казалась чужой. Под одеялом пахло стиральным порошком — тем самым, которым мама стирала всю жизнь. Это был запах дома.

Но почему сейчас он резал обоняние?

Я закрыла глаза, надеясь, что сон станет побегом. Но за веками меня ждали не сны, а образы. Вспышки гнева в тёмных глазах. Холодный металл оружия в руке. Хруст гравия под колёсами лимузина. И тихий, разбитый голос, произносящий:

«Ты свободна».

Свобода.

Она была здесь, в этой комнате, в этой тишине. Она была мягкой, тёплой и абсолютно, до ужаса пустой.