Его конец. Возрожденная.

Проснувшись, я ещё долго лежала, уставившись в потолок.

В груди была странная, тяжёлая пустота, словно кто-то выскоблил всё содержимое и оставил лишь апатию.

Неужели весь тот мир — этот ад из страха, боли и насилия — стал мне так дорог?

Неужели я настолько зависима от Валерио, что даже его тирания стала частью меня, и без неё я теперь неполноценна?

С трудом заставила себя подняться.

Сходила в душ, привела себя в порядок, глядя на своё отражение в зеркале. В глазах всё ещё читалась усталость, но синяк на щеке начал желтеть, превращаясь в блеклое воспоминание.

Вышла на кухню. Мама уже хлопотала у плиты, на столе дымилась стопка тонких, румяных блинов.

Пахло детством. Пахло домом, но не моим...

— Доброе, Анют, — она обернулась и улыбнулась, но в её глазах я увидела ту же осторожную тревогу, что и вчера.

— Доброе, — пробормотала я в ответ, опускаясь на стул и машинально пододвигая к себе тарелку с блинами.

Мама не стала расспрашивать. Не спросила ни о Валерио, ни о внезапном возвращении. Я была безмерно благодарна ей за это молчаливое понимание. Говорить о нём сейчас... Это было бы всё равно что ковырять свежую, незажившую рану.

После завтрака я оделась в свои старые, ещё «довалериевские» джинсы и куртку и вышла из дома. Мне нужен был телефон.

Тот, что купил Валерио, остался в его особняке, а мой старый, наверное, давно сгинул на том чёрном аукционе, с которого всё началось.

Я расплачусь деньгами Мартина.

Мысль об этом вызывала горький привкус, но выбора не было.

Зашла в первый попавшийся электронный магазин. Подошла к витрине и, почти не глядя, ткнула пальцем в один из выставленных смартфонов.

— Этот, — сказала я продавцу, который тут же подошёл ко мне.

— Отличный выбор! Новейшая модель айфона, — начал он заученно, но я его перебила.

— Просто телефон. И сим-карту.

Пока он оформлял покупку, я безучастно смотрела на витрину. Мне был не важен бренд или функции. Мне был нужен инструмент. Связь с миром. Возможность... Возможность чего? Вернуться в тату-салон? Начать жизнь с чистого листа?

Звучало так блекло и невыразительно.

— Что-то ещё? — спросил продавец, протягивая мне коробку. — У нас как раз акция — два чехла по цене одного. Защита...

— Нет, — я покачала головой.

— Может, наушники? Качественные...

— Я же сказала, что не нужно! — голос мой прозвучал резче, чем я хотела.

Я увидела, как он вздрогнул, и тут же попыталась смягчить тон:

— Пожалуйста. Только телефон. Побыстрее.

Я забрала покупку и вышла на улицу, сунув коробку в карман.

У меня снова был телефон.

Но ощущения нового начала не было. И где-то там, за тысячу километров, моё сердце осталось в заложниках у человека, который отрёкся от меня.

Вернулась домой, в свою старую комнату. Села на кровать, вскрыла коробку и молча настроила новый телефон. Белый, холодный, безликий прямоугольник. Загрузились приложения, пустой список контактов. И тишина.

И что теперь?

Мысль билась в голове, как птица о стекло.

Что мне теперь делать?

Надо всё менять. Вырвать с корнем всё, что связано с той жизнью. Забыть Барселону. Забыть особняк. Забыть его. Забыть Валерио. Словно его никогда не было.

Сжав зубы, я открыла мессенджер. Первое имя, которое пришло на ум — Яна. Моя подруга.

Бывшая подруга?

Последний раз мы виделись на той роковой набережной. Макс, наверняка рассказал ей. Хотя кто знает. Валерио умел решать такие проблемы.

Опять этот Валерио.

Даже здесь, за тысячи километров, его тень нависала над моей жизнью.

Пальцы сами вывели сообщение:

— Привет, Ян. Хочешь прогуляться? Может, бар?

Отправила. Статус «не в сети».

Я отложила телефон, уставившись в стену, и стала ждать. Минуты тянулись мучительно медленно. Каждая секунда тикала в такт нарастающей панике.

Она не ответит. Она знает. Она боится. Она не хочет иметь дело с той, кто связалась с такими людьми.

Через тридцать долгих минут телефон наконец вибрировал.

— Привет. Сегодня не могу, мы с родителями полетим в Сочи через час, я уже в аэропорту. Потому давай как-то в другой раз, хорошо?

Я прочла сообщение раз, потом ещё раз. Текст был вежливым, но безжизненным. Никаких восклицаний, никаких вопросов, никакого «как ты?!». Просто холодная, вежливая отговорка. «В другой раз».

Который никогда не наступит.

— Да. Конечно. Хорошего отдыха, — ответила я, чувствуя, как что-то окончательно обрывается внутри.

Я выключила телефон и швырнула его на тумбочку. Звук отскочившего пластика был оглушительно громким в тишине комнаты. Он эхом отозвался в пустоте, что снова, как чёрная дыра, раскрылась у меня в груди. Попытка вернуться в старую жизнь провалилась на первом же шаге.

Я была чужой здесь.

Чужой для всех.

И единственный человек, для которого я что-то значила, только что отрёкся от меня.

Снова взяла телефон. Палец замер над экраном, затем решительно ткнул в иконку другого контакта.

Катя.

Менеджер тату-салона, где я работала до всего этого.

— Катя, привет. Можешь снова внести меня в работники? Понимаю, что пропала. Так было нужно. Прости.

Отправила. И застыла в ожидании, приготовившись к упрёкам или холодному отказу. Но ответ пришёл почти мгновенно.

— Привет! Наконец-то ты! Без тебя салон как-то опустел, честно. Конечно, внесу в список и в базу! Может, завтра уже будет что-то. Ты раньше была востребована, так что напишу сразу, как всё сделаю. Пока!

Текст был живым, тёплым, без тени осуждения. Чужая женщина, с которой меня связывали лишь рабочие отношения, отреагировала с большей теплотой, чем подруга. В груди что-то ёкнуло — крошечный, хрупкий росток надежды на старую жизнь.

— Спасибо. Буду ждать.

Отложив телефон, я с глубоким вздохом взяла с полки старый альбом для эскизов и карандаш.

Нужно было проверить, не разучилась ли рука, не потеряла ли чувство линии.

Села за стол, раскрыла чистый лист и начала выводить бессмысленные каракули, круги, завитки.

Поморгав, я с ужасом осознала, что под моей рукой на бумаге проступают знакомые до боли черты. Резкий контур скулы, линия упрямого подбородка, тень от длинных ресниц...

Я рисовала блять Валерио!

С рычанием я швырнула карандаш, вскочила и несколько раз с силой шлёпнула себя ладонью по лбу.

— Прочь! Убирайся из моей головы!

Закрыв глаза, я сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов, пытаясь вытеснить его образ чистым кислородом.

Затем с силой вырвала испорченный лист, скомкала его и отшвырнула в угол.

Развернула новый чистый лист, сжала карандаш так, что пальцы побелели, и с решимостью, граничащей с отчаянием, начала рисовать заново.

Абстрактные линии, геометрические фигуры, что угодно — лишь бы не он. Лишь бы стереть его из памяти, из мышечной памяти своих рук.

В тишину комнаты врезался настойчивый стук в дверь.

— Анна, всё хорошо? Ты кричала, — встревоженный голос мамы прозвучал из-за двери.

Я замерла, сжав комок испорченной бумаги в руке. Сердце бешено колотилось.

— Да, мам, всё отлично, — выдавила я, заставляя голос звучать ровно. — Просто залетела пчела. Испугалась.

На мгновение за дверью воцарилась тишина. Она не поверила. Но, к счастью, не стала настаивать.

— Хорошо... Скоро будет обед!

— Спасибо!

Я слушала, как её шаги затихают в коридоре, и с облегчением выдохнула. Облокотившись о стол, я провела рукой по лицу. Враньё далось мне неестественно легко.

Ещё один навык, приобретённый в том мире.

С новым, почти яростным упрямством, я взяла чистый лист.

Только не он. Нарисуй что угодно, только не его.

Я с силой водила карандашом по бумаге, выводя резкие, ломаные линии. Но чем дольше я рисовала, тем больше бесформенные штрихи начинали обретать знакомые очертания. Твёрдая линия брови. Разрез глаз, в которых читалась насмешка и боль. Прямой нос. Уголки губ, тронутые той самой, безжалостной ухмылкой...

Я отбросила карандаш, словно он обжёг мне пальцы. Но было уже поздно. На бумаге, в самых смелых и небрежных линиях, смотрел на меня он.

Валерио.

Я сгребла все листы — и испорченные, и новые — и с силой скомкала их, пытаясь уничтожить образ, преследующий меня. Но он был не на бумаге.

Он был у меня в голове.

В каждом нервном окончании, в каждой случайной мысли, в самой крови.

Валерио. Валерио. Валерио.

Его имя стало навязчивым ритмом моего сердца, проклятием, от которого, казалось, не было спасения.

Можно сбежать из Барселоны, можно вырваться из его особняка, но как вырвать его из собственной души?

С рычанием, рождённым отчаянием, я снова схватила альбом. Вырвала новый лист. Взяла карандаш — тот самый, что только что предательски вывел его черты.

На этот раз я не боролась с собой. Я сдалась. Я позволила руке вести линии осознанно, целенаправленно. Сначала контур лица — резкий, угловатый. Затем тёмные, пронзительные глаза, в которых я пыталась передать всю их глубину и ярость, всю ту боль, что он так тщательно скрывал. Прямой нос. Упрямый подбородок. И губы, которые могли изрекать такие жестокие слова и в то же время...

Ком сдавил горло, сделав каждый вдох прерывистым и болезненным. По щекам текли слёзы, но я не останавливалась. Я водила карандашом по бумаге, вкладывая в каждый штрих всю свою ярость, всю свою боль, всё своё отчаяние.

— Придурок... — прошептала я, и голос мой сорвался на шёпот. — Самый конченый придурок в мире, которого я только знаю.

Карандаш с силой врезался в бумагу, прорисовывая прядь волос, упавшую на лоб.

— Почему ты в моей голове, Валерио? — ещё один штрих, ещё одна слеза. — Зачем ты сделал всё так... Почему ты не мог быть просто другим?

Я закрыла глаза на мгновение, пытаясь собраться, но его образ стоял передо мной ещё ярче.

— Мудак. Ублюдок, — выдохнула я, и в этих словах не было злобы. Была лишь горькая, всепоглощающая правда. — Ненавижу тебя... — мой шёпот стал почти беззвучным, — Но так люблю...

Последние слова повисли в тишине комнаты, признание, вырванное из самой глубины души. Я отбросила карандаш и уставилась на готовый рисунок.

Он смотрел на меня с бумаги — живой, настоящий, со всей своей сложностью, жестокостью и той самой, разрывающей душу притягательностью, которую я не в силах была отрицать.

Борьба была бессмысленна. Он был частью меня. И эта часть, казалось, теперь будет кровоточить вечно.

Через несколько минут на бумаге появился второй рисунок. Уже не просто портрет.

Я рисовала его тело, то самое, что знала на ощупь лучше своего собственного. Широкие плечи, мощный торс, плечи и руки покрытые татуировками, которые, обрывались, не доходя до груди. И там, где заканчивались чернила, начинались шрамы. Шрам от моей пули — маленький, аккуратный, но навсегда изменивший его и меня. И другой, более длинный и неровный — след от пореза, когда наш лимузин перевернулся, и я, истекая кровью, тащила его из горящей машины.

Мой палец сам потянулся к бумаге, коснулся нарисованной груди, провёл по линии шрама.

Сердце сжалось так болезненно, что я чуть не вскрикнула.

Это была физическая боль, эхо той связи, что навсегда сплела наши жизни, наши раны, наше выживание.

— Анечка, обед! — крик мамы из кухни прозвучал как удар хлыста, возвращающий в реальность.

Я вздрогнула, отдернув руку. Быстро встала, скомкала оба рисунка и сунула их в самый низ стопки бумаг. Провела руками по лицу, вытирая слёзы насухо, и, сделав глубокий вдох, вышла из комнаты.

Села за стол, уставившись в тарелку с дымящимся супом. Подняла ложку, движения были механическими.

Мама сидела напротив. Я чувствовала её взгляд на себе — тяжёлый, полный немого вопроса и беспокойства. Она видела мои заплаканные глаза, моё напряжённое лицо.

— Мам, — сказала я, не поднимая глаз от тарелки, — Давай не будем. Хорошо? Не спрашивай. Прошу тебя.

Была мольба. Мольба оставить меня одну с моим горем, с моими демонами, с его призраком, который последовал за мной через пол-Европы и теперь сидел с нами за одним столом.

— Просто скажи мне, что всё хорошо, — её шёпот прозвучал так тихо, что его едва можно было разобрать, но в нём была вся материнская боль и надежда.

Я подняла на неё глаза и увидела, как она смотрит на меня — словно ждёт, что я вот-вот рассыплюсь. Взгляд её был влажным, полным безмолвного вопроса, на который у меня не было ответа.

— Всё отлично, — выдавила я, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. Звук получился плоским, пустым.

Мама кивнула, но в её глазах я прочла, что она не поверила. Ни на секунду.

— Скоро папа с работы вернётся, — сказала она, меняя тему, пытаясь вернуть в комнату хоть каплю нормальности.

— Хорошо, — кивнула я, снова опустив взгляд в тарелку, где суп уже остывал.

После обеда я вернулась в свою комнату, чувствуя себя так, будто прошла через битву. Дверь закрылась, и я прислонилась к ней спиной, глотая воздух. Взгляд упал на тумбочку — экран телефона горел, сигнализируя о новом сообщении.

Подошла, взяла его. Сообщение было от Кати.

— Всё, я внесла тебя в базу! Один клиент уже есть, представляешь? На следующий четверг на четыре часа вечера сеанс, забивать будут икру.

Работа.

Возможность вернуться к чему-то знакомому, к тому, что когда-то приносило удовольствие. Но сейчас даже это не вызвало в душе ничего, кроме лёгкой, отстранённой удовлетворённости.

— Отлично. Спасибо тебе. Пока.

— Пока.

Я убрала телефон обратно на тумбочку. Взяла ноутбук, включила его, запустила первый попавшийся сериал — что-то с яркими картинками и пустыми диалогами, не требующее эмоциональной вовлечённости. Легла на кровать, повернувшись на бок, и уставилась в экран.

Картинки мелькали, актёры смеялись и плакали, но до меня доносились лишь обрывки звуков.

Мой взгляд был устремлён на экран, но мозг отказывался воспринимать происходящее.

Внутри была лишь одна, бесконечно повторяющаяся мысль, один образ, одно имя, от которого не было спасения ни в работе, ни в сериалах, ни в стенах родного дома.

Провалилась в сон, даже не заметила как. Он настиг меня и там, конечно. Не призрак, а живее, чем наяву. Я чувствовала не его образ, а его присутствие — тяжёлое, осязаемое. Его руки на моей талии, грудь, прижатая к моей спине, как в том проклятом тире. Но не было ни оружия, ни грохота выстрелов. Только тишина, звенящая, как после взрыва.

И его голос. Шёпот прямо в ухо, беззвучный и от этого ещё более пронзительный.

— Ты ведь никуда не денешься. Ты — моя мятежная принцесса.

Проснулась от тишины. От ощущения, что его объятия вдруг растворились, и я падаю в ледяную пустоту. Москва за окном была чужая, плоская, как открытка. В комнате пахло стиральным порошком и тоской.

Телефон на тумбочке молчал. Я смотрела на него и ждала.

Ждала вибрации, этого спасительного сигнала из другого мира, который вернёт всё на свои места.

Сообщения от Ренато. Приказа от него. Даже насмешки.

Любого подтверждения, что тот мир был реальным, а не сном.

Но был только звон в ушах и эхо его шёпота.

Поднялась с кровати. Ноги сами понесли меня в душ. Вода была горячей, почти обжигающей, но не могла смыть это чувство — его руки на моей коже, его дыхание на затылке. Я терла кожу мочалкой, пока она не покраснела, пытаясь стереть память.

Бесполезно.

Вышла на кухню. Мама поставила передо мной тарелку с омлетом.

Я видела её губы, двигающиеся в улыбке, слышала обрывки фраз о соседях, о погоде. Но это доносилось как сквозь толстое стекло.

Я кивала, подносила ко рту вилку, жевала. Вкуса не было. Была только густая, как смола, апатия, под которой бушевала буря.

Я пыталась натянуть на себя старую кожу, кожу той Анны, которая боялась опоздать на сеанс и смеялась с подругами в баре.

Но она порвалась.

Я была существом, которого он выковал из страха, боли и этой чёртовой, извращённой преданности. И этот монстр не помещался в рамки старой жизни.

Внутри всё кричало одним-единственным именем.

Он был прав.

Я никуда не делась.