Его конец. Возрожденная.

Приехала в свой салон заранее, чтобы не опоздать из-за пробок.

Катя уже стояла за стойкой, листая какой-то журнал. Подняла на меня взгляд, и на её лице расплылась улыбка.

— Привет, — я улыбнулась в ответ, наклоняясь, чтобы сменить уличные ботинки на мягкие тапочки.

Знакомое движение, от которого на секунду сжалось сердце.

Сколько раз я делала это раньше, в другой жизни?

— Привет, как я давно тебя не видела! — воскликнула она, и в её голосе звучала неподдельная радость, от которой мне стало одновременно тепло и не по себе.  

Она не знала. Не знала ничего.

— Я тоже тебя давно не видела, — снова улыбнулась я, чувствуя, как эта улыбка натянута, как маска.

Я прошла вглубь салона, в свою бывшую, а теперь снова настоящую, зону. Пахло краской, антисептиком и кожей.

Пахло прошлым, но меня прошлой уже нет.

Налила себе кофе из старенькой кофемашины. Глоток горькой жидкости обжёг губы, вернув к реальности.

Надо работать. Надо делать вид, что всё в порядке.

Стала готовить место. Протерла все поверхности, разложила краски, проверила иглы. Движения были выверенными, автоматическими. Моё тело помнило это всё. Взяла машинку, вставила в неё иглу и провела несколько линий по искусственной коже. Ровная, идеальная строчка. По крайней мере, мои руки ещё не разучились. В этом был крошечный проблеск надежды.

Через полчаса дверь в салон открылась, зазвенел колокольчик. Я подняла взгляд и замерла.

На пороге стоял он.

Высокий, в тёмном пальто, с таким знакомым, пронизывающим взглядом. Сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло, забилось в паническом, бешеном ритме.

Валерио.

Я поморгала, и образ рассыпался. Это был просто парень. Похожий статью, может, чуть угрюмым выражением лица, но просто парень.

Не он.

Призрак растаял, оставив после себя лишь ледяную дрожь внутри и слабость в коленях.

— Здравствуйте, — сказал парень, подходя ко мне.

Я сглотнула комок в горле, заставив себя улыбнуться.

— Давай лучше на «ты». Я Аня.

— Сергей.

— Эскиз есть? Или могу предложить из портфолио, — голос прозвучал чужим, но достаточно ровным.

— Есть, — он показал мне на телефоне незамысловатый узор — переплетение линий и теней.

— Отлично, — кивнула я, уже переходя в рабочий режим.

Это спасало. Работа всегда спасала.

Сергей лёг на кушетку, я начала делать переноску рисунка на его кожу. Знакомое жужжание машинки, концентрация на линиях, стерильный запах... Я погружалась в процесс, пытаясь вытеснить всё остальное. Но где-то на краю сознания, как навязчивая мелодия, звучал тот самый шёпот из сна.

«Ты ведь никуда не денешься».

И самый страшный вопрос, который тихо шептало моё собственное сердце: а хочу ли я вообще сбежать?

Спина затекла, когда мы закончили тату. За окном уже вечер, глубокий такой, бархатно-чёрный, прорезанный жёлтыми огнями фонарей. Сергей осмотрел работу в зеркале, кивнул с одобрением.

Я наклеила защитную плёнку, на автомате объяснила, как ухаживать, сколько не мочить, когда прийти на коррекцию. Слова вылетали сами собой, заученные, а голова была пуста, и в этой пустоте снова завывал ветер с барселонской набережной.

Вышла из салона, потяжелевшая от усталости и тягостных мыслей. Села в заранее заказанное такси, бросила водителю адрес не дома, а круглосуточного продуктового. Надо было купить что-то перекусить.

А может, и сладкого.

Сладкое хоть как-то должно было заполнить эту зияющую пустоту внутри, заткнуть её, как тряпкой.

Машина остановилась у ярко освещённого магазина.

Я прошла внутрь, взяла корзинку и поплыла между бесконечных полок, как лунатик. Руки сами тянулись к цветным упаковкам: шоколадные батончики, печенье, пачка за пачкой чипсов, баночка мороженого в надежде, что холодное обожжёт изнутри и перебьёт другую боль.

Корзинка отяжелела.

Подошла к кассе, вывалила своё «счастье» на ленту. Кассирша пробивала товары одним движением руки, я так же механически складывала их в пакет. Оплатила, вышла на холодный воздух.

Снова заказала такси, на этот раз сказала адрес дома, но в последний момент, уже в машине, попросила остановиться у круглосуточной аптеки.

Может, успокоительные помогут. Может, хоть так получится забыть его, вычеркнуть из мозга хотя бы на несколько часов сна.

Вышла, зашла в стерильно-белое помещение аптеки.

— Какие-нибудь успокоительные, пожалуйста, — голос прозвучал хрипло.

Фармацевт, не глядя, протянула картонную упаковку.

— Хорошие, на травах, но помогает.

Я кивнула, оплатила, сунула коробку в пакет, будто краденое.

До дома оставалось идти всего пять минут. Эти пять минут показались вечностью. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах и во всём теле. Открыла подъезд, пахнущий старым линолеумом и капустой, поднялась на свой этаж. Ключ щёлкнул в замке с таким знакомым звуком, что снова сжалось сердце.

— Мам, я дома!

— Анютка! Милая моя! — мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук.

Её взгляд сразу упал на мой переполненный пакет.

— Ого! Ты столько накупила, а чего мне не позвонила? У нас молоко, блин, закончилось.

Виновато вздохнула.

— Прости, не подумала. Устала сегодня, спина затекла так, что даже голова не думала.

— Сходи в ванную, поможет, — её голос прозвучал заботливо, и от этой простой, обыденной заботы стало так больно, что я едва не расплакалась.

— Да, обязательно схожу. Сможешь отнести, пожалуйста, на кухню? — я протянула ей пакет.

— Конечно, — она улыбнулась, принимая его.

— Я пока что в ванную.

Я прошла в ванную, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, глотая воздух. В тишине комнаты доносился лишь звук капающего крана.

Кап-кап.

Как отсчёт времени. Времени без него.

Я подошла к раковине, посмотрела на своё отражение в зеркале — уставшее, бледное, с тёмными кругами под глазами. И в этих глазах, глубоких и пустых, всё ещё жил он.

Валерио.

И я понимала, что никакая ванна и никакие успокоительные не смогут его оттуда вытравить.

Решила не принимать ванну, а просто залезла под душ и включила воду. Горячие струи ударили по коже, смывая не только пот и усталость, но и пытаясь смыть навязчивое ощущение его взгляда, его имени, выжженного в сознании.

Я стояла, уперевшись ладонями в прохладную кафельную стену, и позволяла воде шуметь в ушах, заглушая внутренний голос.

После душа, завернувшись в старый, мягкий халат, я вышла на кухню.

В квартире было тихо — мама с отцом, наверное, уже легли спать.

Я налила себе стакан газировки, с шипением открыла пачку чипсов и уселась за стол. Не было ни голода, ни жажды — были лишь механические движения, призванные занять тело, пока сознание медленно переваривало случившееся.

Я смотрела в одну точку на обоях, где узор слегка отклеился, и жевала безвкусные хрустящие пластинки, чувствуя, как пустота внутри снова начинает заполняться тяжёлой, знакомой горечью.

Внезапно в тишине раздался резкий, настойчивый стук в дверь.

Сердце ёкнуло, на мгновение замерло, а затем забилось с новой, тревожной силой.

Кто в такой час?

Я медленно встала, затянула пояс халата и вышла в коридор. Приглушённый свет ночника отбрасывал длинные тени.

— Кто там? — мой голос прозвучал хрипло от неожиданности.

В ответ — молчание. Густое, зловещее.

— Кто там? — повторила я громче, уже с проступающей дрожью, и подошла к двери, прильнув к глазку.

Сердце остановилось.

За дверью, освещённый тусклым светом коридорной лампы, стоял он. Его лицо, с резкими, почти скульптурными чертами, было обращено прямо ко мне.

Один глаз — тёплый, медовый, другой — холодный, ледяной, пронзительный, как осколок.

Амадо.

На его губах играла та самая, акулья, безжизненная улыбка.

— Аннушка, открывай.

Его голос, низкий и насмешливый, прозвучал так же чётко, как если бы дверь была открыта. От неожиданности и ужаса я отшатнулась, прижав руку к груди, где сердце колотилось, как птица в клетке.

Что?! Как он здесь?! Что ему нужно?!

Я открыла дверь, и меня пронзил его разноцветный взгляд. Он стоял в полумраке коридора, словно материализовавшаяся тень из того мира, который я пыталась забыть.

— Пройду? — его голос звучал как скользящий по коже холодный металл, мягко, но не оставляя пространства для отказа.

Я сделала шаг назад, пропуская его в прихожую. Он вошел с той же беззвучной грацией хищника, что и в особняке Валерио, его присутствие мгновенно заполнило собой скромное пространство, сделало его тесным и небезопасным.

— Анют, кто там? — донесся испуганный голос матери из спальни.

— Это ко мне! Спите! — резко бросила я через плечо, стараясь скрыть дрожь в голосе, и захлопнула дверь, повернувшись к незваному гостю. — Ты. Объясни мне, каким чертом ты здесь, в Москве, на пороге моей квартиры в три часа ночи? И не смей говорить, что это случайность! Я не настолько наивна, чтобы верить, что ты просто прогуливался мимо!

Амадо медленно провел рукой по лицу, и в этом жесте внезапно проступила неподдельная, глубокая усталость, сбивающая с толку после его привычной насмешливой маски.

— Я проделал этот путь, Анна, потому что есть вещи, которые нельзя доверять телефону или посыльным. Есть вещи, которые нужно сказать глядя в глаза. — Он сделал паузу, его разноцветные глаза впились в меня. — Тебе необходимо вернуться в Испанию.

— С чего бы это? — я фыркнула, скрестив руки на груди в защитном жесте, хотя сердце бешено колотилось. — Я наконец-то могу дышать, Амадо! Я сплю по ночам, не ожидая, что дверь распахнется и он ворвется с очередным приказом или обвинением! Я начинаю вспоминать, каково это — жить, а не выживать!

— Это касается Валерио, — произнес он твердо, и каждое слово падало как камень.

— Плевала я на Валерио! — выкрикнула я, и голос мой сорвался, выдав всю накопившуюся боль и ярость. — Я плевала на его высокомерное «ты свободна»! Плевала на его манипуляции и его больное эго! Он решил, что я ему не нужна? Прекрасно! Он получил то, что хотел! Я ушла!

— Анна, — он сделал шаг ко мне, и его голос понизился до опасного, интенсивного шепота. — Ты не понимаешь всей серьезности ситуации. Это не каприз и не очередная его игра в кошки-мышки. Он не просто пьет или не спит по ночам. Он уничтожает себя. Методично, неумолимо. И я не уверен, что на этот раз он сможет остановиться. Он сдыхает там, Анна. Буквально. И никто, кроме тебя, не может этого остановить.

Меня будто окатили ледяной водой, но обида и горечь были сильнее страха.

— И что? — прошипела я, чувствуя, как слезы подступают к глазам, но я яростно с ними боролась. — Я должна бросить все и мчаться к нему на помощь, потому что ему вдруг стало плохо? После тех слов, что он швырнул мне в лицо? После того, как он обвинил меня в том, чего не было, и вышвырнул из своей жизни, как отработанный материал? Пусть знает, каково это — остаться одному с собственной яростью и болью!

— Он ведет себя как последний придурок, я с этим не спорю! — голос Амадо внезапно зазвенел от раздражения. — Он разрубает все вокруг себя, как сумасшедший с топором! Но сейчас не время отплачивать ему той же монетой! Единственная причина, по которой я здесь, а не там, пытаюсь вставить палки в колеса его безумию, — это потому, что ты — единственный шанс! Просто вернись в Испанию. Лети со мной. Пока что будешь под моей защитой, в моем доме. Тебе не нужно будет сразу видеть его. Но ты должна быть там.

— Нет! — я отступила еще на шаг, покачивая головой, чувствуя, как стены снова смыкаются вокруг меня. — Нет, Амадо! Я не могу! Я не хочу снова в этот ад! Я не хочу снова быть его «зверушкой», его «третьим типом», этой вещью, которую он то ласкает, то швыряет об стену в припадке ярости! Я заслуживаю большего! Я заслужила эту свободу, какой бы горькой она ни была!

Он смотрел на меня долго-долго. Его разноцветные глаза, казалось, видели меня насквозь — видели не только ярость и обиду, но и тот тайный, разрывающий душу страх, что его слова — правда.

Видели ту часть меня, которая все еще была прикована к Валерио невидимыми цепями.

— Хорошо, — наконец произнес он тихо, без эмоций.

Он развернулся и пошел к двери. Его рука легла на ручку, но он замер на секунду, не оборачиваясь.

— Я сделал то, за чем приехал. Я предупредил тебя. Теперь выбор за тобой. Подумай, Анна. Подумай хорошенько, без этой слепой детской обиды. Взвесь, что на самом деле для тебя важно. Может, ты все же надумаешь чего-то правильного. Но не затягивай с решением. Время, которое у него есть, — не резиновое.

Он вышел, и я медленно, почти механически, закрыла за ним дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине квартиры.

Я прислонилась лбом к прохладной деревянной поверхности, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.

«Он сдыхает там».

И самое ужасное было то, что сквозь всю боль, ярость и гордость, сквозь все клятвы никогда не возвращаться, в глубине души уже шевелился леденящий душу страх.

Я прошла в свою комнату, ноги были ватными, а в ушах стоял навязчивый звон.

На тумбочке загорелся экран телефона. Подошла, взяла в руки. Холодный стеклянный прямоугольник. Сообщение от неизвестного номера, но я и без того знала, от кого.

— Как надумаешь, напиши.

Коротко. Без давления. Но от этой нейтральности стало еще невыносимее. Он оставил мне выбор, этот чертов Амадо, и в этом была его самая изощренная жестокость. Не приказал, не пригрозил — просто бросил факт в пространство и ушел, зная, что эта мысль теперь будет разъедать меня изнутри.

Я не ответила.

Швырнула телефон на подушку, как будто он обжег мне пальцы. Упала на кровать лицом вниз, вдавливаясь в одеяло, пытаясь заглушить хаос в голове.

Валерио жалко, да не спорю.

Жалко того, кто прячется за маской тирана. За этой оболочкой из безумия живет тот самый мальчик, которого так жестоко сломали. Мальчик, который видел слишком много крови и предательства, который научился выживать, единственным известным ему способом — становясь страшнее и сильнее всех вокруг. Он построил себе крепость из собственной жестокости, чтобы его больше никогда не смогли ранить. И теперь эта крепость рушится, и он гибнет в ее обломках.

Но и я тоже живая.

Я не просто функция в его жизни, не просто «третий тип» или отражение его власти. За моей кожей, за всей этой яростью и попытками быть сильной, тоже живет девочка. Та самая, что когда-то мечтала о солнце Испании, а нашла там ад. Та, которую ломали, унижали, которой стреляли в лицо, которую швыряли о стены и при этом говорили, что это — одержимость. И эта девочка сейчас так устала. Так изранена. И она, эта девочка внутри, с ужасом понимает, что чтобы выжить, ей придется строить такую же крепкую, такую же бездушную оболочку. И эта оболочка уже строится, каменеет с каждым днем, с каждой новой болью. Скоро от той, прежней Анны, ничего не останется. Ее съест эта новая, ожесточенная версия меня.

Его жалко. Но и себя мне тоже жалко.

И в этом был самый мучительный парадокс. Две раненые души, две искалеченные судьбы, которые вместо того, чтобы исцелять друг друга, только глубже вонзали друг в друга когти.

Он — потому что не умел иначе.

Я — потому что училась у него.

Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как эта внутренняя битва разрывает меня на части.

Одна часть кричала, что он получил по заслугам, что он должен на своей шкуре прочувствовать, каково это — быть брошенным и сломленным.

Другая — тихо и отчаянно плакала о нем, о том мальчике в его глазах, о той призрачной связи, что, несмотря ни на что, до сих пор сковывала нас по рукам и ногам.

Свобода, за которую я так боролась, оказалась клеткой с решетками из чувства вины и этой проклятой, неистребимой связи. И теперь мне предстояло решить — остаться в этой клетке, охраняя свои шрамы, или добровольно вернуться в ад, рискуя быть растоптанной окончательно.

Амадо оставил дверь приоткрытой.

И вопрос был не в том, захочу ли я в нее войти. А в том, смогу ли я жить с собой, если захлопну ее навсегда.