Его конец. Возрожденная.

Утром я проснулась от нового сообщения на телефон.

Резкий, настойчивый звук врезался в полусонное сознание, заставив сердце ёкнуться. Я потянулась к тумбочке, уже зная, от кого оно. Снова тот же номер.

— Я обязательно дождусь твоего ответа, Анна. Я умею быть настойчивым. Посмотри в окно.

От этих слов по коже пробежали ледяные мурашки. В них не было угрозы, лишь холодная, неумолимая уверенность, которая пугала куда сильнее.

Я вскочила с кровати, сердце колотясь где-то в горле, и резко отодвинула штору.

И замерла.

На сером асфальте во дворе, прямо напротив моего окна, огромными, размашистыми буквами, было выведено яркой краской: «ВЕРНИСЬ В ИСПАНИЮ».

Придурок. Идиот. Дебил!

Слова проносились в голове раскалёнными осколками. Это уже не было просьбой или даже намёком. Это был акт психологического террора. Демонстрация силы.

Он хотел, чтобы я поняла: для него нет границ, нет правил, нет приватности. Он мог вломиться в мой мир когда угодно и оставить своё послание прямо под моим окном, на всеобщее обозрение.

Я резко отпустила штору, отшатнувшись от окна, словно от пламени. Дрожащими пальцами я потянулась к телефону, чтобы написать ему всё, что я о нём думаю, чтобы вылить на него всю свою ярость и отвращение. Но остановилась.

Нет.

Это именно то, чего он ждал. Реакции. Любой реакции.

Так же ничего не ответив, я с силой швырнула телефон на кровать и вышла из комнаты, пытаясь стряхнуть с себя это гнетущее ощущение тотальной слежки.

На кухне я с механической точностью принялась готовить завтрак.

Разбила яйца, взбила, вылила на раскалённую сковороду. Шипение масла и запах еды немного вернули меня к реальности.

Я сварила кофе — крепкий, почти чёрный, и села за стол, впиваясь взглядом в тарелку с омлетом, словно он был виноват во всём.

В кухню зашёл папа, его лицо было помято утренним сном.

— Доброе, — кивнул он мне, направляясь к кофемашине.

— Доброго, пап, — мой голос прозвучал хрипло.

Я не подняла глаз, боясь, что он увидит в них отражение тех сумасшедших букв на асфальте.

Следом за ним появилась мама, уже энергичная, несмотря на ранний час.

— Ой, ты уже всё себе приготовила, умничка! — она улыбнулась мне и сразу принялась за свою яичницу для них с отцом.

Я сидела, вцепившись в вилку, и чувствовала, как их обыденная, нормальная жизнь происходит параллельно с моим кошмаром.

Они спокойно завтракали, обсуждали планы на день, а я сидела среди них с камнем в груди и мыслями, прикованными к тому, что творится за окном.

К тому, что кто-то, невидимый и всемогущий, наблюдает за моим домом и ждёт.

Каждый звук — звонок в дверь, гул машины во дворе — заставлял меня вздрагивать.

Я допила свой кофе, чувствуя, как горечь растекается по всему телу, смешиваясь с горечью осознания: тишина и покой были иллюзией.

Ад, который я пыталась оставить в Барселоне, нашел меня и здесь. И его посланник, с его акульей улыбкой и разноцветными глазами, не уйдет, пока не получит то, что хочет.

Мама отправила меня в магазин за молоком. Я с радостью ухватилась за этот предлог — хоть ненадолго вырваться из душных стен, из-под этого давящего ощущения, что за мной наблюдают.

Оделась на автомате, вышла из подъезда и постаралась не смотреть в ту сторону, где на асфальте всё ещё ярко краснело его послание.

Пошла в ближайший магазин, пытаясь сосредоточиться на ритме собственных шагов, на прохладном воздухе, на чём угодно. Но уже метров за сто до входа моё сердце упало. На стеклянной двери магазина, прямо на уровне глаз, был наклеен свежий, яркий плакат.

Те же самые, ненавистные слова:

«ВЕРНИСЬ В ИСПАНИЮ».

Я замерла на месте, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я медленно, как в кошмаре, повернула голову и увидела, что на глухой стене соседнего дома висит точно такой же плакат.

А по улице, словно в насмешку, проехал грузовик с рекламным баннером на борту, и на нём было то же самое:

«ВЕРНИСЬ В ИСПАНИЮ».

«Придурок. Идиот. Дебил!» — снова закричало у меня внутри, но теперь в этом крике было уже не только бешенство, но и нарастающая паника, граничащая с ужасом.

Масштабы этого психологического давления были ошеломляющими.

Я почти вбежала в магазин, стараясь не видеть осуждающих или любопытных взглядов прохожих. Схватила с полки первую попавшуюся упаковку молока и, прижимая её к груди как щит, направилась к кассе самообслуживания.

Мне нужно было поскорее отсюда убраться.

И тут из колонок, вместо привычной фоновой попсы, полилась знакомая мелодия. Моё сердце замерло, а потом ушло в пятки. Это была «Испания» группы «Пицца». И играл не просто припев, а самые что ни на есть точные, самые болезненные для меня строчки:

«И в твоём сне, в твоём сне самолётном —
Я был прототипом, типа, я был эталоном.
Чтобы быть счастливой, эй, и очень голодной. Ты пробудилась в порту Барселоны.»

Я стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться, сжимая в руке упаковку молока так, что картон промялся.

Песня продолжалась, и каждое слово впивалось в сознание как шип:

«Близко поставлены, глядят приветливо.
Дома неправильной геометрии.
И засыпаю я, только не разбуди.
Привет, Испания! Ола, Антонио Гауди! Эй.»

Это было невыносимо.

Он не просто преследовал меня визуально — он отравлял сам воздух вокруг, подчинял себе звуки, вскрывал самые свежие и самые болезненные воспоминания.

Пробуждение в Барселоне.

Тот самый «самолётный» сон, из которого я вырвалась в реальность, полную страха и его власти.

Я резко обернулась к кассирше, которая помогала покупателю на соседнем аппарате.

— Извините! — мой голос прозвучал сдавленно и резко. — А кто включает музыку? Кто решает, что играет?

Кассирша, молодая девушка, удивлённо подняла на меня брови.

— Наш директор. Он сегодня утром сам плейлист принёс, велел поставить на повтор. Странный какой-то, — пожала она плечами и вернулась к работе.

Всё внутри меня похолодело.

Директор.

Конечно. Его либо купили, либо запугали. Не было предела тому, насколько далеко мог дотянуться Амадо и его ресурсы.

Я больше не могла здесь находиться. Я сунула молоко в пакет, сгребла сдачу и почти выбежала из магазина, оставив за спиной эти проклятые, насмешливые аккорды.

На улице я остановилась, прислонившись к стене, и сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов.

Он был везде.

В асфальте под окном, на плакатах, в музыке в магазине.

Он не оставлял мне выбора. Он стирал границы между моей старой жизнью и тем адом, который звался Барселоной.

Я вернулась домой, в квартиру, которая уже не казалась убежищем. Каждый уголок теперь напоминал о вторжении.

Я механически открыла холодильник, поставила внутрь молоко. Холодный воздух бьющий из камеры, заставил меня вздрогнуть.

В этот момент в кухню зашла мама. В её руках было небольшое письмо.

— Анютка, тут тебе почта какая-то, — протянула она его мне, на лице читалось лёгкое недоумение. — Странно, тебе редко что-то приходит.

Я почти выхватила конверт из её рук. Он был простым, белым, без обратного адреса. Внутри не было ни приветствия, ни подписи. Только одно, отпечатанное жирным шрифтом предложение:

«ВЕРНИСЬ В ИСПАНИЮ.»

В глазах потемнело.

Без лишних слов, с тихим рычанием, я скомкала листок, затем с силой разорвала его на несколько частей и, подойдя к ведру, швырнула обрывки внутрь.

Я чувствовала на себе взгляд матери. Горячий, полный вопросов и нарастающей тревоги. Я медленно повернулась к ней. Она стояла, не двигаясь, её глаза были прикованы к моему лицу, ища ответа, которого я не могла дать.

Я глубоко вздохнула, пытаясь сгладить дрожь в голосе, выдавить из себя подобие спокойствия.

— Всё нормально, мам, — прозвучало глухо и неубедительно. — Не переживай. Просто спам какой-то. Надоедливая реклама.

Я видела, что она не верит. Видела, как её взгляд скользнул в сторону мусорного ведра, где лежали клочки того самого «спама». Видела, как сжались её губы, но она, к своему счастью, не стала настаивать.

Она лишь кивнула, повернулась и вышла из кухни, оставив меня наедине с нарастающей бурей внутри.

Это письмо стало последней каплей. Оно пересекло последнюю черту, вторгшись в самое сердце моего личного пространства — в мой дом.

Я подошла к окну и отодвинула край шторы. Внизу, на асфальте, надпись всё ещё красовалась, будто шрам. Плакаты на улице, песня в магазине, письмо в почтовом ящике...

Он методично, шаг за шагом, демонстрировал мне свою власть. Он показывал, что нет такого места, куда бы он не мог дотянуться. Нет такой крепости, которую бы он не смог взять измором.

И в этот момент, глядя на эти размашистые буквы, я с ужасом осознала, что мое сопротивление, моя гордость, моя попытка начать новую жизнь — всё это рассыпалось в прах под напором его безжалостной, хищной настойчивости.

Не успела я отойти от окна, как в квартире снова раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Сердце, и без того измотанное, ёкнуло и забилось в тревожном ритме.

Что теперь?

Я подбежала к двери и рывком открыла её, уже готовая столкнуться с тем самым разноцветным взглядом. Но на пороге стоял не Амадо. Передо мной был курьер в униформе службы доставки, с огромным, изящным букетом в руках.

— Для Анны Соколовой, — вежливо произнёс он, протягивая мне цветы.

Я машинально взяла тяжёлую охапку, что-то пробормотала в ответ и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Только сейчас я разглядела цветы. Это были анютины глазки. Милые, бархатистые, с их глупыми «глазками», смотрящими на меня с немым укором.

Анютины глазки.

Для Анны.

— Да пошёл ты к чёрту! — прошипела я, и мои пальцы впились в стебли.

В этот момент из глубины букета выпала и полетела на пол маленькая, изящная карточка. Я наклонилась, подняла её. Почерк был утончённым, почти каллиграфическим, на английском:

«Вернись в Испанию. Твой тайный фанат А.»

Я застыла, сжимая в одной руке цветы, а в другой — эту дурацкую записку. В горле встал ком — не от умиления, а от бешенства. От этой изощрённой, театральной жестокости.

— Как оригинально! — выдохнула я с ледяной усмешкой, глядя на безмятежные «глазки» цветов.

Всё это было так изысканно, так продуманно. Не грубый вандализм, а утончённое психологическое насилие, обёрнутое в красивую бумагу и ленты. Он не просто давил.

Он играл.

Наслаждался процессом, как кот, который забавляется с мышью, прежде чем загнать её в угол.

Я прошла на кухню, не глядя на встревоженное лицо матери, выглянувшей из гостиной. Швырнула букет в раковину. Анютины глазки нелепо и печально поникли под струёй холодной воды, которую я с силой включила, смывая с них пыльцу и этот привкус чужого влияния.

Записку я не выбросила. Я положила её на стол и уставилась на эти аккуратные строчки.

«Тайный фанат А.»

Впервые за всё это время сквозь ярость и отчаяние пробился крошечный, но отчётливый голос разума, который прошептал:

«А что, если ты просто сдашься?»

Я швырнула промокшие, жалкие анютины глазки в мусорное ведро, и этот жест был полон такой ярости, что мама, стоявшая в дверях, беззвучно отступила. Я не смотрела на неё. Я прошла в свою комнату и захлопнула дверь, отрезая себя от мира, который больше не принадлежал мне.

Взяла телефон. Палец дрожал, завис над экраном. Затем я с силой отшвырнула его на кровать.

Нет.

Так быстро я не сдамся. Никогда!

Он не получит этого удовольствия — видеть, как я ломаюсь, как я ползу к нему по первому же намёку. Я не его вещь.

Но отчаяние — холодное, липкое — уже заползало в душу, отравляя решимость.

Я снова взяла телефон.

Холодный стеклянный прямоугольник стал оружием в этой тихой войне. Я открыла чат с неизвестным номером. Пальцы выводили слова, обжигающие от ненависти и горькой иронии:

— Хочешь сказать, что он сдыхает так быстро без меня? Прошло пару дней. Неужели великий Валерио Варгас такой хрупкий?

Ответ пришёл мгновенно, будто он только и ждал моего слабого места, моего первого вопроса:

— Да.

Одно слово. Короткое, как удар ножом.

И следом, почти сразу:

— Ты его конец, Анна.

Я застыла, сжимая телефон так, что корпус затрещал.

«Ты его конец»

Он не говорил, что я его спасение.

Нет.

Я была его концом. Я была тем, что его уничтожает. И единственный способ остановить это уничтожение — вернуться и стать частью машины, которая перемалывала нас обоих.

Я не ответила. Я опустила телефон и уставилась в стену, но больше не видела обоев. Я видела его. Видела тёмные глаза, в которых бушевала пустота.

Слышала его тихий, разбитый голос:

«Ты свободна».

И теперь Амадо, его посланник, говорил, что эта свобода стоила ему жизни.

Что же я выбираю?

Свою хрупкую, отравленную независимость, купленную ценой его гибели?

Или добровольное возвращение в ад, где мы будем мучить друг друга, но хотя бы останемся живы?

Телефон лежал на коленях, безмолвный и тяжёлый, как приговор.

Я не успела даже перевести дух, как телефон снова завибрировал — на этот раз с такой силой, словно он пытался вырваться у меня из рук. Новое сообщение. Длинное. Я читала, и с каждым словом во рту вставал горький, медный привкус.

— У вас гребанная связь. — Начиналось оно, и это было не просто наблюдение, это был приговор. — Вы просто не можете без друг друга, ты сама уже зависима от него. Думаешь, я не видел по твоему лицу в Барселоне? Как ты за ним следила? Как ловила каждое слово, даже когда он тебя унижал? Ты не просто его «третий тип». Ты его наркотик. И сама подсела. Анна, не обманывай сама себя. Ты его любишь. Любишь. И потому я буду блять давить на тебя до конца, чтобы ты согласилась вернуться. Потому что сама и сдохнешь здесь, в этой серой тоске, сжираемая собственным упрямством и этой херовой тоской по нему.

Я вскочила с кровати, не в силах сидеть. Он смотрел на меня своими разноцветными глазами и читал меня как открытую книгу, видя все те постыдные, слабые мысли, что я сама боялась признать.

Но сообщение на этом не закончилось. Последний абзац ударил с новой, неожиданной силой.

— Но ты пойми, что я пытаюсь вернуть тебя не только из-за тебя. Я не могу видеть, как мой друг, товарищ и тот, кто помогал мне вставать на пост, а я помогал ему, просто умирает. Он вытащил меня из дерьма, когда я был никем. Мы держали друг друга на плаву. А теперь он тонет, Анна. И я не могу просто смотреть на это. Я не могу потерять его.

Вот он. Истинный мотив. Он смотрел, как гибнет его брат по оружию, и в его арсенале не осталось никакого другого оружия, кроме меня.

Я медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати. Телефон выпал из ослабевших пальцев. В комнате стояла оглушительная тишина, но в моей голове был рёв.

Эта связь — гребанная, больная, разрушительная — была реальной.

Я была зависима. Я тосковала по нему так, что это физически болело.

И да, я любила его.

Любила того искалеченного мальчика, того монстра, того тирана, который был единственным, кто видел в меня нечто большее, чем просто девушку.

И теперь этот мальчик умирал. А другой, его странный, жестокий и преданный друг, умолял меня — единственное противоядие — вернуться и спасти его.

Слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец хлынули — беззвучные, горькие, обжигающие. Я плакала от ярости на себя, от жалости к нему, от ужаса перед этим выбором.

Поднять телефон. Написать одно слово. Всего одно слово, которое перевернёт всё.

Я потянулась к нему. Экран был мокрым от слёз.