19. Шрам.
После того инцидента прошло две недели. Рана зажила, оставив лишь розоватый шрам, который уже не болел, а лишь иногда напоминал о себе лёгким зудом.
Жизнь в особняке вернулась в своё привычное, напряжённое русло, но что-то между нами сдвинулось.
Стычки стали реже, а те редкие моменты, когда он позволял себе прикоснуться ко мне без гнева, стали другими.
Недавно я краем уха задела разговор о том, что Энтони Скалли предлагал Валерио переговоры.
Сердце ёкнуло от надежды — это могло бы стать выходом, концом этой изматывающей войны. Но я не знала, согласился ли Валерио.
Его лицо ничего не выражало.
Потому я решила сама повлиять на него. Слишком многое было поставлено на карту.
Я вышла на террасу, а оттуда — в уединённую беседку в саду, где он обычно завтракал. Он уже сидел за столом, уставившись вдаль с чашкой кофе.
Я подошла и села напротив.
— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Доброе, мятежная, — он кивнул, не глядя.
Мы начали есть в тишине. Напряжение витало в воздухе, густое и тяжёлое.
— Что расскажешь мне, Валерио? — наконец нарушила я молчание. — Или я всё-таки не настолько важна, что ты не будешь просвещать меня в свои дела? Как в том питомнике? — я сделала паузу, глядя на него. — Ты же не забыл про него?
— Не забыл, — он отпил кофе. — Там всё хорошо. Много собак люди забирают себе. А насчёт своих дел... — он пожал плечами, отводя взгляд. — Не знаю. Нечего рассказывать.
Это была ложь.
Я чувствовала это кожей. Внутри всё закипело от разочарования и обиды. Я отодвинула тарелку, встала и подошла к нему, присев на край стола прямо перед ним.
Он отодвинулся от стола чуть, его взгляд стал пристальным, изучающим. Его рука медленно поднялась, и он провёл ладонью по моему бедру, от таза до колена.
Прикосновение было тёплым, почти невесомым, но от него по телу пробежали мурашки.
Не отрывая от него взгляда, я медленно соскользнула со стола и опустилась на колени перед его стулом.
Он не двигался, лишь облокотился щекой на сжатый кулак, его тёмные глаза внимательно следили за каждым моим движением.
Мои руки легли на его колени, а затем поползли вверх, по мускулистым бёдрам, к его паху, где я уже чувствовала нарастающее напряжение.
— Ты пытаешься через минет узнать у меня информацию? — его голос прозвучал низко и насмешливо, но в глубине глаз читалось любопытство.
— Нет, — ответила я, пальцы ловко расстёгивая пряжку его брюк.
Он слегка приподнял бёдра, позволяя мне стянуть джинсы вместе с трусами.
— Просто ты столько раз удовлетворял меня языком, а я... Что, насрана?
Моя рука обхватила его твёрдый, горячий ствол, и я почувствовала, как он пульсирует у меня в ладони.
Затем я медленно наклонилась, и мой рот сомкнулся вокруг его головки. Я обсасывала её, чувствуя солоноватый вкус его кожи, и услышала, как его дыхание стало глубже.
Я наклонилась ниже, и, не сводя с него взгляда, взяла его член полностью в рот, пока головка не коснулась задней стенки моего горла.
Он резко вдохнул, и его пальцы впились в подлокотники кресла.
Затем я начала двигать головой, задавая медленный, но уверенный ритм.
Мой язык, гибкий и влажный, не оставался пассивным. Он скользил вдоль всего ствола, очерчивая на его коже мокрые, чувственные круги, задерживаясь на самых чувствительных местах.
Особое внимание я уделила его уздечке, лаская её кончиком языка, а затем скользнула ниже, к самой уретре, едва заметно надавливая на маленькое отверстие.
Валерио резко откинул голову назад, его горло было напряжено. Глухой стон вырвался из его груди.
Он инстинктивно раздвинул ноги ещё шире, предоставляя мне полный доступ, полностью отдаваясь ощущениям.
Я ускорила движение головы, ритм стал более настойчивым, почти яростным.
Губами я сжала его плотнее, создавая интенсивное, пульсирующее давление на каждом обратном движении.
Он втянул воздух сквозь сжатые зубы с резким шипением, и его бёдра непроизвольно дёрнулись вверх, в такт моим действиям. Его руки слетели с подлокотников и впились в мои волосы — не чтобы направлять, а просто чтобы держаться, чтобы ощущать связь, пока волны удовольствия накатывали на него.
Он потерял остатки контроля. Его бёдра начали двигаться в унисон с моими движениями, короткие, резкие толчки, вгоняющие его член ещё глубже в мою глотку. Его взгляд был прикован ко мне, глаза блестели тёмным, почти животным огнём. Рот был приоткрыт, и он тяжело, с хрипом дышал, грудь вздымалась и опадала.
Он смотрел, заворожённый, как его плоть исчезает и появляется в моём рту, и сам того не осознавая, провёл языком по своим пересохшим губам.
На его лице было странное выражение — не просто наслаждение, а какая-то агония, будто зрелище было настолько интенсивным, что граничило с болью. В этот момент все его маски — тирана, босса, непробиваемого циника — рухнули.
Его лицо стало удивительно уязвимым, черты полностью расслабились, обнажив того самого мальчика, которого он так тщательно прятал.
Оно стало нежным.
— Мятежная принцесса... — его голос прозвучал хрипло, срываясь на полуслове. — Сдави... Посильнее.
Я послушалась, сжала губы вокруг его ствола ещё плотнее, создавая почти болезненное для него трение, и продолжила двигаться навстречу его толчкам, принимая его всё глубже.
Его тело внезапно напряглось в одну тугую струну, низкий, сдавленный стон вырвался из его груди.
Он кончил мне в рот, горячим и солёным, его бёдра ещё несколько раз судорожно дёрнулись, прежде чем окончательно замерли. Я инстинктивно сглотнула, чувствуя, как пульсация внутри меня стихает.
Он медленно вытащил свой мягчеющий член, и прежде чем я успела что-либо понять или сказать, его руки подхватили меня, подняли, и его рот с силой захватил мой в глубоком, влажном поцелуе.
Казалось, ему было абсолютно насрать на то, что секунду назад его семя было у меня во рту.
— Валерио, — прошептала я, когда он на секунду отпустил мои губы, чтобы перевести дух.
Он, не отвечая, ловко убрал свой член обратно в штаны и застегнул их.
Затем он усадил меня к себе на колени, обняв за талию, и прижал лбом к моему плечу.
— Энтони Скалли хочет переговоры, — наконец произнёс он, его голос был глухим и усталым. — Чтобы прекратить войну. Хотя бы на несколько недель.
Моё сердце ёкнуло. Вот он, шанс.
— А ты что? — осторожно спросила я.
Он усмехнулся, но в звуке не было веселья.
— Ты серьёзно? Я, может, и согласился бы, но Энтони явно что-то задумал. Ведь мои люди, по сути, убили ребёнка Шарлотты. Это не та рана, которую можно просто загладить словами.
— Но можно ведь попытаться всё объяснить, — настаивала я, поворачиваясь к нему. — Валерио, стоит попробовать. Я могу поехать с тобой.
Он резко отстранился, его глаза вспыхнули.
— И подвергнуть тебя опасности? Снова? Нет.
— Валерио, я могу тебя защитить! — выпалила я, и в моём голосе прозвучала та самая сталь, что когда-то заставила его назвать меня мятежной принцессой. — Или, по крайней мере, позаботиться о себе. Стоит попробовать перемирие. Хотя бы на несколько недель. Вам всем... Вам всем нужен отдых. Вы все на грани.
Он смотрел на меня, и в его глазах шла борьба. Стратегический расчёт сталкивался с паранойей, усталость — с желанием сохранить меня в безопасности, а где-то глубоко внутри, возможно, теплилась крошечная искра надежды на то, что я права.
— Выдвини свои требования, — настаивала я, не отпуская его. — Скажи, чтобы его Виолетта тоже была там. На этих переговорах. Пусть он почувствует, каково это — рисковать тем, кто тебе дорог.
— Не знаю, — он отвёл взгляд, его пальцы бесцельно водили по моей спине. — Я подумаю.
— Валерио, нужно действовать, — мой голос прозвучал почти умоляюще. — Ведь у тебя и так война с Саморано. Ты не можешь тянуть две войны сразу.
Он тяжело вздохнул, и его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то далеко за пределы сада.
— Поехали в Египет, — прошептал он неожиданно, и в его голосе прозвучала такая несвойственная ему, почти детская тоска. — Там так круто... Жарко, песок, пирамиды. Не хочу быть тут. Точно не сейчас.
— А как же пост босса? — осторожно спросила я.
— Октавио займёт, — махнул он рукой, как будто речь шла о смене дежурного у ворот. — Я устал от этого поста, мятежная. Просто устал.
Я не удержалась и обняла его крепче. Его тело мгновенно стало жёстким, как камень.
— Не обнимай меня, — его голос прозвучал резко, почти как удар.
— Почему? — не отступала я, не отпуская его. — Почему ты не любишь обниматься?
— Потому что... — он замолчал, и я почувствовала, как напряглись его мышцы под моими ладонями.
Я медленно, плавно стала гладить его по спине, чувствуя, как позвонки проступают под тонкой тканью рубашки.
— Это... Это похоже, словно ты моя мать и обнимаешь меня, — он выдохнул, и слова прозвучали с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины, где было темно и больно. — А у меня этого... Никогда не было. И больно как-то что ли... — он снова замолчал, не в силах подобрать слова. — В общем, объятия для меня... Что-то материнское. Чужое. Незнакомое. И от этого становится плохо.
И в этот момент я поняла, что его отстранённость, его неспособность принять простую человеческую нежность — это не холодность.
Это шрам.
Шрам от того, что его лишили самого базового проявления любви, и теперь любое подобное прикосновение жгло его, как раскалённое железо.
— Ну, значит, теперь я буду обнимать тебя, — заявила я, и в голосе моём не было и тени сомнения. — Буду заполнять всю ту пустоту. Всё то, чего у тебя никогда не было.
— Анна... — его голос прозвучал как предупреждение, но в нём уже не было прежней резкости.
— Да, Валерио, — я прижалась к нему ещё сильнее, впиваясь пальцами в его спину, словно пытаясь вцепиться в саму его душу. — Я буду тебя обнимать. До тех пор, пока это не перестанет быть для тебя болью. Так что насчёт Египта? — спросила я, пытаясь вернуть разговор в более безопасное русло.
Он на секунду задумался, его руки всё так же нерешительно лежали на моих бёдрах.
— Ты хочешь? — переспросил он, и в его глазах читалась неподдельная неуверенность, будто он не мог поверить, что кто-то может захотеть разделить с ним что-то, кроме боли и насилия.
— С тобой — нет, — тут же парировала я, и почувствовала, как его тело на мгновение напряглось. — Я шучу, — быстро добавила я, и его плечи снова расслабились.
Уголки его губ дрогнули.
— Можем лететь прямо сегодня, — прошептал он, и в его шёпоте слышалось что-то похожее на азарт, на желание сбежать от всего этого.
— Тогда полетели, — согласилась я.
Он легко поднялся на ноги, всё так же держа меня на руках. Я не отпускала его шею, продолжая обнимать, чувствуя, как его сердце бьётся в такт моему.
Он нёс меня, как самое ценное сокровище, и в этот момент, среди всей этой жестокости и боли, казалось, что мы можем просто улететь и оставить весь этот ад позади.
Он бережно поставил меня на пол, и его пальцы на мгновение задержались на моей талии, будто нехотя отпуская.
— Мне нужно сделать звонок, — коротко бросил он и направился в свой кабинет, скорее всего, чтобы связаться с Октавио и оставить тому бразды правления на время нашего внезапного побега.
Я осталась ждать в гостиной, чувствуя странное смешение возбуждения и тревоги.
Прошло около двадцати минут, прежде чем он вернулся. Его лицо было сосредоточенным, но более спокойным, чем обычно.
— Всё, можем лететь, — объявил он, его голос был ровным, но в глазах читалась тень облегчения.
— Одежду купим уже там? — улыбнулась я, представляя, как мы с ним выбираем вещи где-нибудь в каирском бутике.
— Да, всё купим там, — он кивнул, и на его губах дрогнул почти что улыбка.
Мы вышли из особняка, и снова его лимузин ждал у подъезда. Мы сели в салон, и машина плавно тронулась, увозя нас от мрачных стен, которые были и тюрьмой, и домом.
В аэропорту мы, минуя общие терминалы, подъехали прямо к его частному самолёту. Мы вышли из машины и поднялись по трапу внутрь. Салон встретил нас знакомой тишиной и прохладой. Дверь закрылась, отсекая Барселону со всеми её войнами, интригами и болью. Двигатели зарокотали, и самолёт начал движение по взлётной полосе, унося нас в Египет, в неизвестность, но на этот раз — вместе.
Я опустилась в кожаное кресло рядом с ним, чувствуя, как самолёт набирает высоту. Повернулась к нему, подперев подбородок рукой.
— А почему именно Египет, если уж на то пошло? — спросила я, глядя на его профиль. — Мы могли бы снова махнуть в Дубай. Там тоже жарко, роскошно и нет никаких напоминаний.
Он медленно перевёл на меня взгляд, его тёмные глаза были скрыты под полуопущенными веками.
— Потому что я хочу в Египет, — произнёс он с той простой, не терпящей возражений интонацией, что была ему свойственна. — И потому что ты там явно не была. В Дубае ты уже всё видела.
— Признаю, не была, — пожала я плечами. — Пирамиды, сфинкс, песок... Для меня это всё из учебников истории.
— Ну вот теперь увидишь всё своими глазами, — он откинулся на спинку кресла, снова закрывая глаза. — И без учебников.
В животе предательски заурчало, напоминая о том, что последний приём пищи был давно.
— А я, между прочим, есть хочу, — заявила я. — Голодная, как зверь.
Не открывая глаз, Валерио лениво бросил через плечо:
— Ренато, дай ей, наконец, пожрать.
К моему удивлению, из-за шторки, отделявшей салон от служебного помещения, вышел Ренато.
Я даже не заметила, что он летит с нами.
Значит, Валерио всё спланировал заранее и поставил его в известность.
Ренато молча подкатил к моему креслу столик, разложил его и поставил передо мной тарелку с горячей, пахнущей травами и специями едой.
— Спасибо, Ренато, — искренне сказала я, принимаясь за еду.
— Пожалуйста, — коротко кивнул он и так же бесшумно удалился.
Я снова повернулась к Валерио, прожевывая кусок нежной телятины.
— А чего это ты, кстати, без своих стюардесс-красоток обходишься на борту? — спросила я с притворным любопытством. — Не по-босски как-то. Скромность вдруг напала?
Он не открыл глаз, но уголки его губ дрогнули.
— Ты что, снова хочешь устроить сцену ревности, мятежная принцесса? — его голос прозвучал лениво-насмешливо. — Может, мне всё-таки вызвать одну, для антуража?
— Нет уж, обойдёмся, — фыркнула я, хотя внутри что-то неприятно кольнуло при одном лишь воспоминании.
Он наконец открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлым и изучающим.
— Валерио, а пока меня не было... — я сделала паузу, откладывая вилку. — Елена к тебе приставала?
Он хмыкнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливость.
— Было дело, — коротко и без всякого интереса подтвердил он. — Она считала, что освободившееся место нужно срочно кем-то занять. Но её амбиции всегда значительно превосходили её реальную ценность. Я быстро дал ей понять, что её... Услуги... Не требуются.
Я продолжала есть, с наслаждением пробуя незнакомые специи.
Валерио, наблюдавший за мной, внезапно повернулся и громко, почти по-хозяйски бросил в пространство:
— Ренато, я тоже хочу жрать! Тащи сюда всё, что есть!
Я не сдержала лёгкий смешок, наблюдая за этой внезапной вспышкой почти детского нетерпения.
Ренато, словно тень, снова возник из-за шторки, его лицо оставалось абсолютно невозмутимым. Он так же молча поставил перед Валерио столик с идентичной порцией еды.
— Спасибо, — кивнул Валерио, уже набрасываясь на еду с тем же сосредоточенным видом, что и я.
— Пожалуйста, босс, — коротко, без интонации, ответил Ренато и снова растворился в своей нише, оставив нас наедине с трапезой и набирающим высоту самолётом.
— Почему он не сидит с нами? — спросила я, кивнув в сторону исчезнувшего за шторкой Ренато. — Он что, прислуга, чтобы прятаться в углу?
Валерио, не отрываясь от еды, поднял на меня взгляд.
— А что не так? — проговорил он с полным ртом. — Ему там комфортнее.
— Но он же не животное какое-то, чтобы его в подсобке держать, — настаивала я. — Он твой капитан, твоя рука. Разве не заслуживает места рядом?
Он отложил вилку и посмотрел на меня с преувеличенным терпением.
— У них там тоже зал, ничуть не хуже нашего, — его голос приобрёл лёгкий, предупреждающий оттенок. — Так что давай без этой демократии, мятежная принцесса. Не пизди мне тут о равенстве.
— Ты мне сейчас рот пытаешься заткнуть? — приподняла я бровь.
Уголки его губ поползли вверх в той самой, раздражающе самодовольной ухмылке.
— Ну, недавно кто-то сам весьма эффективно заткнул себе рот, — парировал он, его взгляд скользнул вниз по моему телу с намёком, от которого у меня загорелись щёки. — И, если я не ошибаюсь, это был мой член.
— Валерио! — я шлёпнула его по плечу, чувствуя, как горит лицо.
Он наклонил голову набок, изображая невинность.
— Ммм? Что такое, мятежная? Я что-то не то сказал? — его глаза смеялись надо мной, и в этот момент он выглядел не тираном, а скорее озорным мальчишкой, довольным своей шуткой.
Я покачала головой, сдаваясь, и снова принялась за еду.
— Ничего. Забудь.
После еды я откинулась на спинку кресла, чувствуя приятную сытость и лёгкую усталость от пережитого дня. За окном проплывали белые облака, и мысль о том, что внизу уже Египет, казалась нереальной.
— Валерио, — нарушила я тишину, поворачиваясь к нему. — А в какой именно город Египта мы летим? В Каир, чтобы посмотреть на пирамиды? Или в Шарм-эль-Шейх, к морю?
Он медленно перевёл на меня взгляд, и в его глазах заплясали знакомые насмешливые огоньки.
— Мы летим не в какой-то там туристический Шарм, мятежная принцесса, — произнёс он с лёгким пренебрежением. — И не в шумный Каир. Мы направляемся в Эль-Гуну.
Я на мгновение задумалась, перебирая в памяти скудные знания о Египте.
— Эль-Гуна? А что это за место?
— Это место, — он откинулся в кресле, складывая руки на груди, — Где нет места нищему срачу и дешёвой мишуре. Это частный курорт, «египетская Венеция», как её называют те, кто может себе это позволить. Только вместо грязных каналов — чистейшие лагуны с бирюзовой водой. Вместо толп туристов — приватные виллы и яхты. Там свои поля для гольфа, свои бутики, куда не пускают с улицы. Там тишина, покой и никаких тебе Саморано или Скалли на горизонте. Только мы.
В его голосе прозвучала та самая, хищная уверенность человека, который привык владеть лучшим.
Эль-Гуна.
Дорогой, частный, закрытый мир. Идеальное место, чтобы спрятаться от всего.
Его рука, лежавшая на подлокотнике, внезапно скользнула к моему внутреннему бедру, а затем выше, ладонь плотно прижалась к промежности через тонкую ткань платья. Я вздрогнула от неожиданности и перевела на него взгляд.
Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлён в иллюминатор, на проплывающие облака, но всё его внимание было сосредоточено на точке под его ладонью. В его глазах горел знакомый, тёмный огонь нетерпения.
— Поскорее бы уже прилетели, — прошептал он, и его голос был низким, густым, полным невысказанного обещания.
Его пальцы слегка надавили, и по моему телу пробежала горячая волна, смешиваясь со смущением и предвкушением.
В этом простом жесте и тихом шёпоте было больше страсти и намерения, чем в иных долгих речах.
Он уже представлял себе уединение виллы, где ничто не помешает ему сделать всё, что он задумал.