18. Необходимость.
Руки подхватили меня, это был Амадо. В его разноцветных глазах впервые не было ни насмешки, ни азарта — только шок и лихорадочная решимость.
Мартин тут же подбежал к нам, и всё вокруг погрузилось в хаос.
Новые выстрелы, крики, звон бьющегося стекла. Амадо прижал ладонь к моему животу, пытаясь сдержать хлещущую кровь.
— Мартин, рви на себе рубашку, сейчас же! — его голос прозвучал резко, почти как приказ.
Мартин, не раздумывая, срывает с себя пиджак, пальцы уже тянутся к пуговицам рубашки. И тут же, будто материализовавшись из самого хаоса, рядом оказался Валерио.
Он смотрел на меня, на алое пятно, расползающееся по платью, и его лицо было искажено больной яростью.
Он буквально вырвал меня из рук Амадо, прижимая к своей груди так крепко, что боль пронзила меня с новой силой.
— Отпусти... — прошептала я, пытаясь оттолкнуть его, но мои руки были слабы и беспомощны.
— Мартин, нахуй рубашку! — его крик прорвался над шумом, хриплый и полный невыносимого ужаса. — Немедленно найти врача!
— Валерио... Отпусти... — я снова попыталась выговорить, чувствуя, как силы покидают меня вместе с кровью. — Ты же сам сказал... Чтобы я лучше умерла... Вот и умру... Ты ведь этого хотел... Хотел же, чтобы я умерла, когда закрыла тебя собой...
— Блять, не будь глупой дурой! — он прорычал прямо мне в лицо, и его глаза пылали такой адской смесью ярости, страха и боли, что мне стало не по себе. — Это вырвалось! Рот, блять, не закрывался у меня, вот и вырвалось! Не беси меня сейчас, понимаешь?! Не смей! Я никогда не хотел, чтобы ты сдыхала! Всегда хотел видеть тебя живой!
Валерио подхватил меня на руки и рванул с места.
Он не шёл — он бежал, стремительно унося меня прочь от выстрелов, криков и хаоса. Врач, уже ожидавший у входа, вбежал следом. Валерио ворвался на кухню, смахнул со стола всё, что было на нём, и положил меня на холодную столешницу.
— Держись, — его голос был хриплым, но твёрдым, когда он, не церемонясь, разорвал ткань моего платья вокруг раны.
Врач, не теряя ни секунды, уже раскрывал свой чемоданчик. Боль, острая и пронизывающая, заставила меня вскрикнуть, когда он начал работать. Мир поплыл перед глазами, но я чувствовала каждое его движение — извлечение пули, жгучую нить швов. Потом он достал шприц, быстрым движением взял у меня кровь.
— Группа и резус, — коротко бросил он, отвечая на не заданный вслух вопрос.
Затем, к моему удивлению, он извлёк из своего ящика небольшой пакет с донорской кровью и тут же начал готовить систему для переливания. Игла вошла в вену, и я почувствовала, как холодная жидкость растекается по моим сосудам, смешиваясь с уходящим теплом.
Я повернула голову и встретилась взглядом с Валерио. Он стоял рядом, его одежда была в крови — моей крови. Его руки были сжаты в кулаки, а в глазах бушевала буря.
— Валерио... Зачем? — прошептала я, чувствуя, как слабость окутывает меня. — Нахер ты меня спасаешь? Тебе же было всё равно...
Он наклонился ближе, его тёмные глаза приковались к моим.
— Я всегда буду тебя спасать, мятежная принцесса, — его голос прозвучал тихо. — Всегда. Даже если ты сама этого не захочешь. Даже если весь мир будет против. Это не вопрос выбора. Это необходимость.
Я смотрела ему в глаза, пытаясь разглядеть в их тёмной глубине хоть крупицу правды. Он же, не отрываясь, изучал моё лицо, будто пытаясь запечатлеть каждую черту, каждый оттенок бледности.
— Всё, — его шёпот был грубым, но в нём слышалась неоспоримая решимость. — Ты едешь ко мне. Мне плевать на твои возражения, на твою гордость, на всё. Ты вернёшься ко мне.
Горькая обида, острая, как боль от раны, поднялась во мне.
— Ты поцеловался с другой, — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло и безжизненно. — Её и бери к себе. Я тебе больше не нужна.
Он резко сузил глаза. В них вспыхнула знакомая опасная искра, но на этот раз в ней не было чистой ярости. В ней была та самая, невыносимая смесь гнева, боли и того, что я боялась назвать своим именем.
— Не нужна? — он прошипел, наклонившись так близко, что я почувствовала его дыхание на своей коже. — Ты думаешь, один поцелуй с какой-то никчёмной шлюхой может что-то изменить? Это было ничто. Пыль. А ты... — его взгляд скользнул по моему лицу, по моим перепачканным кровью губам, — Ты — всё. И я скорее сгорю в аду, чем позволю тебе снова уйти.
— Ты отрёкся от меня, — прошептала я, и в голосе прозвучала вся накопленная боль. — Сказал, что стираешь меня.
— Потому что ревновал! — его слова вырвались рывком, словно он не мог больше их сдерживать. — К Мартину. К его спокойствию, к тому, как ты смотришь на него... К тому, что он мог дать тебе то, чего я не могу.
— Ты сказал, что стираешь меня из своей жизни, — повторила я, заставляя его услышать эти слова снова.
— Было больно... — его голос надломился, и он на мгновение закрыл глаза, будто пытаясь стряхнуть воспоминание. — Больно до тошноты думать, что ты с ним... Что ты выбрала его. Эти слова... Они вырвались сами. Как крик. Как последняя попытка защитить то, что осталось от меня.
Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была такая голая, неприкрытая агония, что у меня перехватило дыхание.
— Я подыхал, когда уезжал после тех слов. Подыхал, когда Мартин тебя забрал. Каждый день без тебя был... Немым криком. Пустотой, которая съедала всё изнутри.
— Между мной и Мартином ничего не было, Валерио, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в слова всю возможную искренность. — Никогда. Ты выдумал это в своей голове.
— А Амадо?! — вырвалось у него, и в голосе снова зазвучала знакомая едкая ревность. — Он что, тоже просто так?
— С Амадо тоже ничего не было! — я покачала головой, чувствуя, как слабость накатывает с новой силой, но зная, что должна договорить. — Он... Он нашёл меня в Москве. Доставал... Везде писали «Вернись в Испанию». Плакаты, письма, песни по радио... Он привёз меня сюда, чтобы... — я сделала паузу, переводя дух, — Чтобы сделать тебя якобы живым. Вернуть того Валерио, который был. А не эту пустышку, в которую ты превратился.
Казалось, он пропускал каждое моё слово через внутренний фильтр боли, гнева.
— Он что, блять, благотворительностью занялся? — наконец прорычал он, но уже без прежней ярости. В его тоне читалось скорее изумление.
— Нет, — тихо ответила я. — Он сказал... Что ты его друг. И что он не может смотреть, как ты сдыхаешь. А я была единственным, кто мог это остановить.
Валерио, не говоря ни слова, бережно подхватил меня на руки и вынес с кухни. В коридоре метался Амадо, его лицо сияло торжеством.
— Наконец-то! — воскликнул он, потирая руки. — Я так рад, что мои труды не пропали даром!
— Скоро я тебя прибью, — сквозь зубы проворчал Валерио, но в его голосе не было прежней ярости, лишь раздражённая благодарность.
— О, грозно! — Амадо подмигнул мне. — Тогда, может, я теперь могу снова называть нашу Аннушку Варгас?
— Нет, — тихо, но твёрдо сказала я, чувствуя, как Валерио напрягся.
Он сузил глаза, глядя на меня.
— Она уже бредит, — прокомментировал он сухо, но в его взгляде читалась тень разочарования.
— Ну ладно, голубки, не буду вам мешать! — Амадо весело помахал нам рукой. — Пока-пока! Аннушка, — его взгляд упал на моё разорванное платье, — И кто это тебя так изуродовал? Такое красивое платье!
Валерио, не удостоив его ответом, решительно вынес меня из особняка и усадил в ожидающий лимузин. Дверь захлопнулась, отсекая суматоху. Машина плавно тронулась, увозя нас в неизвестность.
Он посмотрел на меня в полумраке салона, его взгляд был тяжёлым и полным немого вопроса.
Затем он поднёс к моим губам рукав своего пиджака, аккуратно стирая запёкшуюся кровь. Движение было неожиданно нежным. И сразу после, не дав опомниться, его губы накрыли мои.
Его рука легла на моё бедро, большой палец водил по коже, цепляясь за шелковую завязку платья. Я чувствовала, как его тело отзывается на близость, как напряжение нарастает в нём, как через слои одежды ко мне прижимается твёрдая, уверенная плотность.
— Никакого секса, — выдохнула я, разрывая поцелуй. Голос прозвучал слабо, но ясно. — У меня... Болит живот.
— Просто поцелуй меня, — его шёпот был густым, обволакивающим. Он снова покрыл мои губы своими, не требуя большего, но и не отпуская. — Просто дай мне это.
Я ответила на его поцелуй, позволив губам двигаться в унисон. Его ладонь так и оставалась на моём бедре, палец всё так же водил по завязке, будто это единственная точка опоры в шторме.
Он слегка, почти незаметно, прижимался, и это движение было не столько требованием, сколько бессознательным проявлением голода, потребности в подтверждении, что я здесь, что я жива, что я — его.
Его рука скользнула вверх, с силой, в которой смешались желание и отчаянная потребность в подтверждении, легла на мою грудь. Ладонь сжала её через тонкую ткань, и я вздрогнула — не столько от боли в ране, сколько от этого внезапного, грубого вторжения, которое почему-то не было жестоким. Оно было голодным.
Его губы, ещё секунду назад нежные, снова стали требовательными. Он кусал мою нижнюю губу, не причиняя боли, но заставляя чувствовать каждый нерв, каждое ощущение.
Пока его рот был занят мной, его руки не останавливались. Одна продолжала сжимать грудь, другая пустилась в странное, почти лихорадочное путешествие по моему телу.
Его пальцы скользили по моей руке, от запястья до плеча, затем вниз, по бедру, обходя рану, но ощупывая каждую доступную линию, каждый изгиб. Ладонь легла на мою шею, большой палец провёл по ключице, затем поднялась к моему лицу, коснулась виска, вцепилась в волосы.
Он гладил всё, до чего мог дотянуться, как будто заново составляя карту моего тела, проверяя, что я цела, что я здесь.
Он дышал тяжело, его тело было напряжённой струной, прижатой ко мне, а его руки, эти самые руки, что только что разрывали ткань и пытались остановить кровь, теперь с одинаковой силой впивались в мою плоть, пытаясь впитать само моё существование.
Лимузин плавно остановился. Прежде чем я успела что-либо сказать, Валерио уже открыл дверь и на руках вынес меня на прохладный ночной воздух. Он быстрыми шагами направился к особняку, и его крепкие руки совсем не дрожали.
Ренато, стоявший на страже у входа, замер. Его обычно бесстрастное лицо исказилось от шока, когда он увидел меня — окровавленную, в разорванном платье, на руках у Валерио. Его глаза широко распахнулись, но он не произнес ни слова, лишь молча отскочил с пути, пропуская босса.
Валерио стремительно поднялся по мраморной лестнице на второй этаж и резко толкнул ногой дверь в свою спальню. Он вошел внутрь и одним движением щелкнул выключателем, заливая комнату ярким светом.
Он всегда боялся темноты.
Он бережно уложил меня на свою огромную кровать, и его пальцы немедленно потянулись к завязкам моего испорченного платья.
Он не рвал ткань, а аккуратно развязал узлы и стянул платье с моего тела. Через мгновение я осталась лежать лишь в кружевных трусиках, покрытая пятнами запекшейся крови и чувствуя леденящую прохладу воздуха на коже.
Не говоря ни слова, он подошел к своему шкафу, достал оттуда просторную черную футболку, затем прошел в ванную. Я слышала, как льется вода. Он вернулся с влажным теплым полотенцем в руках.
Он сел на край кровати, и его движения внезапно стали удивительно мягкими. Теплым влажным полотенцем он начал осторожно стирать кровь с моего живота, бедер, рук.
Он делал это методично, почти ритуально, не пропуская ни сантиметра. Его прикосновения были такими нежными, что боль от раны притупилась, уступив место странному, щемящему чувству в груди.
Когда кожа была чистой, он отложил полотенце, взял футболку и осторожно надел ее на меня. Ткань, пахнущая им — дорогим мылом, его кожей и едва уловимым ароматом табака, — была непомерно велика и укутала меня, как одеяло.
Он поправил воротник, и его пальцы на мгновение задержались на моей ключице.
После этого Валерио молча направился в ванную. Вскоре я услышала шум воды.
Он вернулся, одетый лишь в чёрные трусы, его волосы и тело были ещё влажными, а на коже блестели капли. И, разумеется, я не могла не заметить его явную, напряжённую эрекцию.
Он игнорировал её с таким видом, будто это было самым обычным делом, и, вернувшись к кровати, аккуратно уложил меня, поправив подушку, а затем лёг рядом.
Комната была залита ярким светом. Я поморгала, пытаясь привыкнуть к его интенсивности.
— А свет? — тихо спросила я.
Валерио повернул голову, посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на люстру, и снова — на меня.
В его глазах читалась внутренняя борьба.
— Потом, — коротко бросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая дрожь.
— Но он режет глаза, — снова прошептала я, чувствуя, как веки наливаются тяжестью.
Он замер на секунду, затем резко, почти сердито, сорвался с кровати.
Сначала он выключил главную люстру, и комната погрузилась в полумрак. Я видела, как в свете от оставшихся ламп напрягаются мышцы его спины и плеч, когда он двигался дальше, выключая один светильник за другим.
С каждым щелчком комната становилась всё темнее и темнее, и его фигура становилась всё более напряжённой.
Наконец, он оставил гореть только одну маленькую, приглушённую лампу на прикроватной тумбочке, отбрасывающую мягкий, тёплый круг света на наше ложе.
Он быстро, почти по-воровски, вернулся в кровать и притянул меня к себе, как будто тень из тёмных углов комнаты могла его достать.
— Мятежная принцесса, — его шёпот прозвучал прямо у моего уха, грубый и в то же время умоляющий.
— Да? — я повернула голову, чтобы встретиться с его взглядом в полумраке.
— Давай потрахаемся, — он прошептал это прямо в кожу моего плеча, и его губы обожгли меня. — Ты можешь просто лежать. Я всё сделаю сам, — его язык провёл по чувствительному месту под моей мочкой уха, заставляя всё тело содрогнуться. — Мне очень надо. Слишком много адреналина... Он просто извергается, и мне нужен выход.
Его рука скользнула вниз, и пальцы коснулись моего клитора через тонкую ткань трусов. Прикосновение было властным, но не грубым, полным нетерпения и той самой адреналиновой дрожи, о которой он говорил.
— Хорошо, — выдохнула я, сдаваясь. Моё тело, измученное болью и потрясением, отзывалось на его прикосновения знакомым гулом. — Только осторожнее... Живот болит.
Словно ждал только этого, он стащил с себя трусы, а затем ловко стянул и мои. Его пальцы снова нашли мою плоть, теперь уже без преград, и принялись выводить медленные, влажные круги вокруг клитора.
Каждое движение заставляло меня вздрагивать, смешивая боль от раны с нарастающим волнением. Его твёрдый, горячий член скользил по моим половым губам, обещая заполнить пустоту, которая зияла во мне не только физически.
Он продолжал целовать мою шею, плечо, вгрызаясь губами в кожу, оставляя метки. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым прямо в моём ухе. В каждом его движении читалась не просто похоть, а яростная, отчаянная потребность убедиться.
Он вошёл в меня одним плавным, но уверенным движением, заполняя до предела.
Я невольно вскрикнула и прижалась к нему спиной, чувствуя, как каждый мускул его тела напряжён против меня. Он вошёл полностью и замер на секунду, будто дав мне привыкнуть, его дыхание было горячим и неровным у меня в волосах.
— Только сегодня я такой сдержанный, — прошептал он, и в его голосе слышалась борьба между желанием и осторожностью. Его губы прижались к моей шее. — Но запомни... После того, как эта рана заживёт, ты от меня так просто не уйдёшь, мятежная принцесса. — Его рука, лежавшая на моём бедре, сжалась, пальцы впились в кожу. — У меня очень много идей... Где и как тебя можно хорошо трахнуть.
Он начал двигаться — не яростно и порывисто, а с глубокими, размеренными толчками, которые заставляли всё моё тело содрогаться в унисон.
Мы лежали на боку, моя спина была плотно прижата к его груди, а его бедра в такт движением с силой сжимали мою тазобедренную кость.
Каждое его движение было медленным, но невероятно мощным, будто он вбивал себя в меня, стремясь оставить след в самой глубине.
Я застонала, когда он вошёл особенно глубоко, и почувствовала, как его губы растянулись в улыбке у меня на шее.
Он продолжал двигаться внутри меня с той же неспешной, но властной ритмичностью. Его ладонь скользила по моему бедру — то нежно гладя кожу, то с лёгким, звонким шлепком приходя по ней, оставляя пощипывающее тепло.
С каждым толчком его дыхание становилось всё чаще и глубже, горячие волны вырывались ему на шею.
Внезапно он прикусил мне шею — не больно, но достаточно ощутимо, чтобы я вздрогнула и непроизвольно сильнее сжала его внутри себя.
Его рука, лежавшая на моём бедре, резко переместилась выше и с силой сжала грудь.
Его движения внутри меня участились, ритм сбился, стал более порывистым и требовательным. Каждый толчок был глубже, отчаяннее.
Он издал низкий, глухой стон, который, казалось, вырвался из самой глубины его существа, и я почувствовала, как его тело на мгновение полностью напряглось, а затем обмякло, заполняя меня тёплой пульсацией.
Он замер, тяжело дыша, всё ещё прижимая меня к себе, его лицо было уткнуто в мое плечо.
Он медленно, почти нехотя, выскользнул из меня, и тут же перевернул меня на спину. Его тело, всё ещё горячее и влажное, нависло надо мной, блокируя тусклый свет лампы. Он не сказал ни слова, просто опустился и захватил мои губы в поцелуй.
Я сразу же ответила ему, мои руки поднялись, чтобы обвить его шею, пальцы вплелись в его влажные волосы.
Мы целовались медленно, глубоко, словно заново узнавая вкус друг друга, пытаясь раствориться в этом моменте, где не было ни боли, ни прошлых обид, ни страха перед будущим — только мы и этот тихий, интимный свет, ограждающий нас от всего мира.