17. Граница.
Хоть расстояние между нами было небольшим, казалось, я шла к нему целую вечность.
Каждый шаг отдавался гулким стуком каблуков и громким биением сердца в ушах.
Я остановилась на расстоянии вытянутой руки, близко, но всё же сохраняя эту призрачную границу, и подняла взгляд на него.
Мои руки были влажными от пота, и я бессильно сжала пальцы, чувствуя, как дрожь поднимается от коленей к горлу.
Валерио тем временем опрокинул ещё один стакан, поставил его на поднос проходящему официанту и медленно, не отрывая от меня взгляда, засунул руки в карманы брюк. Этот жест должен был выглядеть расслабленным, но только подчеркивал неестественную скованность его плеч и то, как напряжена его шея.
— Валерио... — прошептала я, и мой голос предательски дрогнул, выдав весь страх и неуверенность, которые я пыталась подавить.
Он не ответил. Он просто смотрел на меня.
Его тёмные глаза, казалось, вбирали в себя всё окружающее, оставляя только меня. В них не было прежней ярости, не было и пустоты, что пугала меня раньше. В них была какая-то иная, глубокая и невыносимая напряжённость.
Он изучал каждую черту моего лица, будто видел меня впервые или старался запечатлеть в памяти навсегда.
Я сделала ещё один шаг, сокращая и без того крошечную дистанцию между нами.
Валерио резко выпрямился, будто по нему ударили током. Каждая мышца его тела напряглась, он буквально навис надо мной, отбрасывая тень, в которой я почти исчезла.
Я снова подняла взгляд на его лицо, ища в его глазах хоть что-то знакомое, хоть проблеск.
— Почему ты молчишь? — прошептала я, и мой голос прозвучал так тихо, что его едва ли было слышно даже в натянутой тишине вокруг нас. — Валерио... Не молчи, пожалуйста. Скажи что-нибудь. Кричи. Ругайся. Что угодно... Только не это молчание.
— Платье... Как у шлюхи, — наконец прорезался его голос.
Он был низким, хриплым, будто пропущенным через гравий.
— У люкс шлюхи, — автоматически поправила я, вспомнив слова Амадо.
Это была глупая, нервная реакция.
— Всё равно ведь шлюха, — он не моргнув глазом парировал, его взгляд скользнул по блёсткам на моей коже.
Горькая обида поднялась комом в горле.
— Лучше уж быть шлюхой, чем вечной пленницей, — выпалила я, глядя ему прямо в глаза, бросая вызов.
Он резко сузил глаза, и в их глубине на мгновение вспыхнул тот самый, опасный огонь.
— Чего тебе от меня надо? — прошипел он, наклонившись ко мне так близко, что я почувствовала тепло его дыхания. — Зачем ты здесь? Чего ты добиваешься?
— Мне? — я фальшиво рассмеялась. — Да знаешь, ничего особенного. Абсолютно ничего. Так что пошёл ты к чёрту, — я нахмурилась, пытаясь скрыть, как дрожит подбородок.
— Пошла на хуй, — отрезал он холодно, отступая на шаг, словно я была чем-то заразным.
И тут во мне что-то сорвалось. Ярость, обида, отчаяние — всё смешалось в один ядовитый коктейль.
— Обязательно пойду, — мои губы растянулись в безрадостной улыбке. — А знаешь на чей? — я сделала паузу, глядя, как его лицо начинает каменеть. — На Мартина.
— Как мило, — его губы искривились в уродливой пародии на улыбку. — Я бы с удовольствием посмотрел. Мне всегда нравилось, как твое грёбаное личико искажается в экстазе.
Я не отводила взгляда, впиваясь в его глаза, пытаясь найти в их темноте хоть крупицу того человека, что когда-то...
— Ну и хорошо, — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло и неестественно громко. — Значит, мы тебя пригласим. В самый первый ряд, блять. Раз уж ты такой... — я сделала паузу, подбирая самое горькое, самое точное слово, — Такой законченный ублюдок.
Тогда он рванулся.
Его рука, будто плеть, молниеносно обвила мою талию, и он с силой притянул меня к себе.
Я вскрикнула от неожиданности, ударившись о его твердую грудь. Он не просто держал — он заковывал.
Его нос, холодный, уперся мне в висок, потом скользнул по линии волос к уху. Он не целовал, не ласкал — он вдыхал. Глубоко, с каким-то животным, отчаянным усилием, втягивал в себя мой запах, словно пытался вдохнуть саму мою суть, уловить ту частицу, что когда-то принадлежала ему. Его дыхание было горячим и неровным, оно обжигало кожу.
В этом жесте не было ни капли нежности — лишь дикое, неконтролируемое утверждение собственности, смешанное с такой яростной тоской, что у меня перехватило дыхание.
Он дышал мной, как утопающий — глотком воздуха.
Он не произнёс ни слова. Его пальцы, словно стальные клещи, сомкнулись на моём запястье, и он поволок меня за собой.
Я почти бежала, спотыкаясь о каблуки, не в силах вырваться из его хватки.
Мы вышли из шумного зала, поднялись по лестнице на второй этаж. Он шёл так быстро, так яростно, что я едва успевала.
Остановившись у одной из дверей, он с силой пнул её ногой. Дерево с треском поддалось, и мы ворвались в тёмную комнату.
Меня сковал леденящий страх.
Он втолкнул меня внутрь, резко захлопнул дверь и повернул ключ. Звук щелчка прозвучал как приговор.
— Валерио! — крикнула я, отступая вглубь комнаты.
В ответ он ринулся вперёд.
Его рука впилась мне в шею, прижимая к стене. Другая нога грубо упёрлась мне между ног, лишая возможности сдвинуться.
И прежде чем я успела вдохнуть, его губы захватили мои в жестоком, почти зверином поцелуе. Его язык немедленно вторгся в мой рот — требовательный, властный, полный ярости.
Затем он так же резко отстранился, словно обжёгшись. Мы стояли, тяжело дыша, в полумраке.
Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как горят мои губы.
— Сука, — прошипел он с таким ледяным презрением, что у меня по коже побежали мурашки.
И, развернувшись, он вышел из комнаты, оставив дверь распахнутой.
Я медленно сползла по стене на пол, дрожащей рукой коснулась своих губ. Они всё ещё горели, и на них оставался его вкус — вкус виски, гнева.
Я выбежала из комнаты, сердце колотилось где-то в горле.
Спустилась по лестнице, почти не чувствуя под собой ног, и ворвалась обратно в зал. Он был уже далеко, но его высокая, напряжённая фигура выделялась в толпе. Он шёл, отбрасывая от себя людей тяжёлой, яростной аурой, и всё в его осанке кричало о сдерживаемой буре.
— Валерио! — я бросилась за ним, мои каблуки отчаянно стучали по мрамору.
Он не обернулся. Не замедлил шаг.
Он просто шёл, словно оглох.
И тогда он остановился. Прямо перед какой-то блондинкой в вызывающе коротком платье.
Без единого слова, без намёка, его рука обвила её талию, грубо притянув к себе. Он наклонился и захватил её губы в поцелуй. Не в страстный, а в демонстративный, жёсткий, полный показной собственности.
Девушка, сначала удивлённая, через секунду ответила ему, обвивая руками его шею, вжимаясь в него.
Я замерла на месте, как вкопанная.
Воздух вырвался из лёгких, словно от удара. Всё вокруг — шум, музыка, голоса — пропало, остался только этот силуэт: его спина, её руки на нём, их сомкнутые губы.
Это был удар ножом, точный и безжалостный, в самое сердце.
Он делал это нарочно. Он видел, что я за ним следую и это был его ответ. Его способ доказать... Что?
Что я для него ничего не значу?
Что он может заменить меня первой попавшейся?
Или что он так же сломлен и потерян, как и я, и это его крик о помощи, обращённый в никуда?
Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы, смешиваясь с остатками его поцелуя на моих губах.
— Аннушка, — с натянутой улыбкой ко мне подошёл Амадо. — А что с лицом? У тебя вид... Как будто ты только что увидела призрак.
Я не отвечала, не в силах оторвать взгляд от Валерио и той девушки. Амадо проследил за моим взглядом, и его улыбка мгновенно испарилась.
Брови резко сдвинулись.
— Придурок, — прорычал он себе под нос с такой искренней злостью, что это прозвучало почти как отчаяние.
Затем он шагнул ко мне, закрывая собой всю сцену, вычеркивая её из моего поля зрения.
— Не смотри на это.
— Это бессмысленно, Амадо, — прошептала я, и голос мой дрогнул.
Я чувствовала, как внутри всё обрывается.
— Валерио уже явно не «сдыхает». Ему хорошо. Мне тут делать нечего. Отвези меня обратно в Москву.
— С чего бы это? — он покачал головой, его разноцветные глаза смотрели на меня с непоколебимой уверенностью. — Какая Москва, Аннушка? Ну, какая тебе сейчас Москва? Чтобы тихо сдыхать там в своей тоске? Нет уж. Эта дверь закрыта.
— Амадо, какой смысл? — голос мой сорвался, в нём зазвенели слёзы и ярость. — Скажи мне! Ты же видишь?! Ему плевать на меня! Он целуется с другой! И трахался уже, наверное, с десятком таких же! А если я так сделаю? А? Что тогда?
Я смотрела на него, жаждая ответа, жаждая хоть какого-то оправдания этому безумию.
— А ты проверь, — тихо, но чётко парировал он. Его слова прозвучали как вызов. — Попробуй с кем-нибудь так сделать. Прямо сейчас. Подойди к любому мужчине в этом зале и поцелуй его так же.
Я застыла. Тело отказалось повиноваться. Мысль о том, чтобы прикоснуться к кому-то другому, вызвала физическое отвращение.
— Видишь? — его шёпот был почти нежным, но от этого не менее безжалостным. — Ты не можешь.
Гордость, обида и вся накопленная боль поднялись во мне бунтом.
— Могу, — выдохнула я, заставляя себя выпрямиться.
В этом слове не было уверенности, лишь отчаянная, истеричная решимость доказать ему, что я не так уж сломана.
Амадо смотрел на меня, и в его разноцветных глазах читалась странная смесь — одобрение и легкая досада.
— Но я не буду! — выпалила я, и голос мой наконец обрёл твёрдость. — Потому что это неправильно. Унижать себя, чтобы кому-то что-то доказать? Мстить, опускаясь до его уровня? Это грязно.
Я выпрямилась во весь рост, глядя на него, и в этот момент поняла это с абсолютной ясностью.
— Я не опущусь до такого, понимаешь? Мне противно даже думать об этом. — Я покачала головой, и напряжение последних дней начало медленно отступать, сменяясь горьким, но чистым осознанием. — Я хочу просто в Москву, Амадо. Всё кончено. Я больше ничего не могу сделать для него. Он... Он окончательно закрылся. Поставил между нами стену, которую я не в силах пробить. И единственное, что мне остаётся — это сохранить хоть каплю собственного достоинства и уйти.
Я резко развернулась и пошла прочь от Амадо, от этой невыносимой сцены, от этого цирка. Но через несколько шагов мою руку перехватил Мартин.
Его хватка была твёрдой, но не грубой.
— Стой.
— Нет, Мартин, — я попыталась вырваться, но он не отпускал. — Я не буду больше пытаться спасать вашего безумного Валерио. Он уже нашёл себе замену. И, уверена, не одну.
— А ты сейчас куда? — его голос был спокоен, но в глазах читалась тревога. — В Москву? Сдурела совсем?
— Да, в Москву! — выкрикнула я, и в голосе прозвучали слёзы, которые я отчаянно сдерживала. — Уеду, улечу, исчезну! Может, тогда вы все отстанете от меня!
— Ань, не уезжай, блять, — он потянул меня чуть в сторону, подальше от любопытных взглядов. — Послушай меня.
— Да какой смысл мне быть среди вас? — я смотрела на него, ища в его глазах хоть крупицу правды. — Скажи мне, Мартин, ну скажи! Может, хоть ты сможешь втолковать это в мою непробиваемую голову! В чём моя роль в этом вашем безумном спектакле?
Он глубоко вздохнул, его палец сжал моё запястье чуть сильнее.
— Ты — единственная, кто может его вытащить, Анна.
Я горько расхохоталась, и звук вышел резким и неузнаваемым.
— Ооо, это я уже проходила! — воскликнула я, смахивая предательскую слезу. — Амадо мне то же самое пел, как мантру! «Он сдыхает, ты ему нужна, вернись!» А сейчас? — я резко дёрнула головой в сторону Валерио. — Сейчас Валерио просто стоит, блять, и целуется с другой! Ему явно так плохо, что аж слюни текут от страсти! Так что не надо мне этих сказок, Мартин! Я в них больше не верю!
— Это ведь просто его защита, — Мартин не отпускал мою руку, его голос стал тише, но от этого только настойчивее. — Он пытается всеми силами показать, что ты для него — ничто. Но я видел, как он ищет тебя глазами в толпе. Ему не насрать на тебя, Анна. Ему настолько не насрать, что он готов сжечь всё дотла, лишь бы не признать этого. Он пытается заглушить эту чёрную дыру внутри, но даже когда ты рядом, она не исчезает. Потому что он не позволяет ей исчезнуть. И ты нужна ему не для того, чтобы усугублять это, а чтобы, блять, наконец помочь!
— Помочь? — я вырвала руку, и мои глаза наполнились жгучими слезами ярости и боли. — А мне кто поможет, если он в очередном порыве «помощи» решит меня придушить? Или пристрелить? Или просто сломать, как игрушку, которая ему надоела? Кто, Мартин?!
— Он не будет тебя убивать! — его голос впервые за вечер сорвался, в нём прозвучало отчаяние. — Боже, Ань, очнись! Ты же не слепая! Он блять хочет тебя больше всего на свете, но его гордость, его чёртова вышколенная болью гордость не позволяет ему опуститься до того, чтобы попросить! Просто попросить тебя остаться!
— Почему? — прошептала я, и в этом шёпоте вылилась вся моя измотанность. — Почему я должна его спасать? Почему я должна постоянно топтать свою гордость, свои чувства, своё достоинство ради него? А он что? Он ничего! Он только берёт, и ломает, и снова отталкивает! Где моя награда за всё это, Мартин? Где хоть капля благодарности? Где отдача за все мои, как ты говоришь, «добрые дела»? Где?!
Мартин слушал меня, и я видела, как с каждым моим словом его невозмутимая маска даёт трещины.
А меня уже было не остановить. Вся горечь, всё отчаяние вырывались наружу.
— Помнишь те слова? — мой голос дрожал, но я не сбавляла натиск. — Когда ты забрал меня от него к себе, чтобы он меня не убил в тот вечер? Как он кричал тогда? «Что мне сделать, чтобы ты выбрала меня?» Слышишь? «СДЕЛАТЬ»! Но он даже не пытается, Мартин! Ни-че-го! Вместо этого — вот это! — я снова резко указала в сторону той пары. — Это его способ «сделать»? Унизить меня? Плюнуть в мои чувства? Это его великий план по завоеванию моего выбора?
— Анна, — его голос прозвучал приглушённо, почти с болью. — Он отрёкся от тебя. Он дал тебе свободу. А для него это... Это равносильно собственной смерти. Он заплатил за твой уход самой высокой ценой, которую только мог представить.
Я застыла, и горькая, истеричная усмешка вырвалась у меня из груди.
— О, это же так много! — воскликнула я с ядовитой игривостью. — Я прям должна радоваться и ликовать! Он так благородно принёс себя в жертву! А я что хотела, скажи? Я хотела этой его «свободы»? Этого одиночества? Этой пустоты, которая съедала меня заживо в Москве? НЕТ!
Я встала прямо перед ним, и слёзы, наконец, потекли по моим щекам, горячие и безостановочные.
— И почему я сейчас должна спасать его, этого «мёртвого» человека, если сама... Если я сама уже давно считаюсь неживой?! Мы оба трупы, Мартин! Мы ходим, говорим, причиняем друг другу боль, но внутри мы оба уже сгнили! И ты предлагаешь мне одним трупом оживить другой? Это безнадёжно! Бессмысленно!
К нам подошёл Амадо, завершив наш разгорячённый дуэт своим язвительным присутствием. Его появление стало последней каплей.
— Вы вдвоём теперь пытаетесь меня уговорить? — мои слова прозвучали с горьким, почти истеричным смехом. — Вы двое делаете для меня, для этой вашей «миссии», намного больше, чем он сам! И почему-то именно я должна его спасать?! Почему он, блять, может делать всё, что захочет — ломать, унижать, отрекаться, целовать кого попало, — а я должна быть этакой святой, терпеть и вытаскивать его из дерьма, в которое он сам же и полез?!
Я смотрела на них, и все обиды, вся боль вырывались наружу водопадом ярости и слёз.
— А я что? Я просто как гребанная кукла в ваших руках! Меня дергают за верёвочки — ты, Амадо, со своими психологическими атаками и платьями-провокациями! Ты, Мартин, со своими рациональными доводами и упрёками в чёрствости! А он... Он просто ломает меня, потому что может! Меня хоть когда-нибудь пожалеют? Хоть кто-нибудь поставит мои чувства, мою боль на первое место? Хоть кто-то скажет мне: «Ань, ты сделала уже достаточно. Ты сломана. Пора отдохнуть, пора подумать о себе»? Нет!
Голос мой сорвался, переходя в шёпот, полный неизбывной горечи.
— Всем плевать на меня. На мои слёзы, на мои шрамы, на мою жизнь. Я всего лишь инструмент. Функция. Средство для спасения вашего драгоценного босса.
Они стояли передо мной — Амадо с неожиданно серьёзным, почти растерянным лицом, и Мартин с глубокой скорбью в обычно невозмутимых глазах.
Оба молчали, и впервые за всё время я видела, что мои слова наконец до них дошли.
Достучались до чего-то живого за их масками прагматизма и расчёта. Но от этой тишины не стало легче.
Она была лишь подтверждением моей правоты.
— Я тоже человек, — прошептала я, и голос мой окончательно сломался, освобождая путь тихим, горьким слезам. — И мне бывает невыносимо больно. Он ломал меня два года... И теперь ломает третий. — Я смотрела на них, и в моих глазах читалась вся накопленная усталость. — А никто... Никто даже не пытался помочь мне, когда я в этом нуждалась. Никто не пытался остановить его, потому что он — босс, и это «не ваше дело».
Я сделала шаг назад, отгораживаясь от них этим движением.
— А это моё дело? — спросила я, и в голосе прозвучала ледяная, безрадостная ясность. — Моё дело — спасать его, в то время как сама я тону? Тащить его наверх, когда он сам тянет меня на дно? Это справедливо?
Амадо потянулся ко мне, его рука замерла в воздухе.
— Аннушка... — его голос, обычно полный насмешки, сейчас звучал приглушённо и почти по-человечески.
Но это слово, это уменьшительно-ласкательное имя, прозвучало как последняя капля. Оно не принесло утешения. Оно лишь напомнило о всей той ложной нежности, что всегда была лишь инструментом манипуляции в этом мире.
— Не надо, — я резко отстранилась, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. — Просто... Не надо.
— Мы пытаемся помочь, — тихо, но настойчиво повторил Мартин.
— Помочь? — я фыркнула, смахивая предательскую слезу. — Ты называешь это помощью? Давить на меня, загонять в угол, напоминать, что я никому не нужна?
— Если блять нихуя не сделать, — его голос внезапно зазвенел сталью, — То ты никак дальше жить не будешь. Ты просто не сможешь.
— Буду... — прошептала я, но в моём голосе не было ни капли уверенности.
— Не ври! — резко врезался Амадо, его слова прозвучали как удар хлыста. — Ты тоже зависима от него, Анна. Ты подохнешь без него, и ты это знаешь. Он может и найдёт себе замену, — он бросил взгляд в сторону Валерио, — Но это будет формально. Чисто, чтобы потрахаться и забыться. А ты... Ты даже не сможешь с кем-то просто поцеловаться, не чувствуя себя предательницей.
— Нет... — слабо попыталась я отрицать, но их слова, как иглы, впивались в самое сердце.
— О да, Анна, — Мартин снова вступил, его голос стал жёстким и безжалостным, выворачивающим наружу всю правду, которую я так старалась заглушить. — Не ври нам и, главное, не ври себе. Тебе уже два человека, блять, говорят, что ты его любишь. По-настоящему. Больно. Нездорово. Ты не сможешь без него. Сама. Он будет у тебя везде. В голове, в теле, во снах. Будет мерещиться тебе на улице, в толпе, в звуке чужого смеха. Ты не сможешь дальше жить, понимаешь?
Он сделал паузу, видя, как я бессильно качаю головой.
— Нет, блять, ты не понимаешь, — продолжил он, добивая. — У тебя не получится ни с кем ничего построить. Совершенно. Ты будешь думать только о нём. И даже если однажды, якобы, будешь счастлива с другим, то каждую ночь будешь плакать в подушку о Валерио. Это не жизнь. Это медленное самоубийство.
В наступившей тишине зазвучал голос Амадо, необычно приглушённый, без намёка на его обычную насмешку.
— Мы пытаемся хоть как-то помочь сейчас. Потому что не помогли раньше. — Он посмотрел на Мартина, а затем на меня. — Ну, я-то вообще только в прошлом году в Барселоне появился. Но вижу-то не хуже других. Вы оба в аду, просто в разных его кругах. И тащить друг друга ещё глубже — это не выход.
— А сейчас просто подойди и дай ему пощёчину, — выдохнул Мартин, его голос был усталым, но твёрдым. — Всю свою злость, всю боль — вложи в одну пощёчину. Может, это его встряхнёт.
— Вы пытаетесь меня убить, — я безнадёжно покачала головой, отступая на шаг.
Эта идея казалась безумием.
— Он ничего тебе не сделает, — тихо, но с какой-то странной уверенностью сказал Амадо. — Я же поклялся.
— Вы оба сумасшедшие! — прошипела я, глядя на них. — Мартин, я думала, хоть ты адекватный...
Они переглянулись, и по их лицам скользнули короткие, беззвучные усмешки. В них не было веселья, лишь горькое понимание абсурдности ситуации.
— Давай, иди, — кивнул Мартин в сторону Валерио. — Закончи это.
Сердце колотилось где-то в горле, ноги были ватными. Я сделала глубокий вдох, повернулась и пошла. Сделала несколько шагов в его сторону, всё ещё не веря в происходящее.
И тут мир взорвался.
Оглушительный хлопок выстрела разорвал воздух. Острая, жгучая боль ворвалась в сознание, ударив в живот.
Я инстинктивно схватилась за него, и мои пальцы погрузились во что-то тёплое и липкое. Я отвела руку — ладонь была залита алым, снующим по коже.
Кровь.
Её было много. Очень много.
Я посмотрела вниз, на алое пятно, растекающееся по чёрной ткани платья, и медленно, как в замедленной съёмке, стала оседать на пол.
Последнее, что я увидела, прежде чем сознание поплыло, — это перекошенные лица Амадо и Мартина, бросающиеся ко мне, и фигуру Валерио, резко обернувшуюся на звук выстрела.