Его конец. Возрожденная.

Не забывайте ставить звездочки, чтобы продвигать книжечку.

Я чувствовала, как за моей спиной замирает Шарлотта, и всё моё существо сфокусировалось на одном — стать между ней и этой грозой.

Моя спина была напряжена, кулаки сжаты. Он — гора ярости и холодной, непоколебимой воли.

Мы были как два противоположных полюса в эпицентре бури.

— Анна, я приказал тебе отойти от нее, — слова Валерио падали в звенящей тишине, как удары молота по наковальне, медленные. — Ты меня не слышишь, или тебе совсем уже плевать на собственную жизнь? Плевать, что я могу тебя убить? Да, я знаю! Мне плевать, что ее ребенка убили! Да, поступили подло. Без моего гребаного ведома.

«Без моего гребаного ведома». Эти слова взорвали меня изнутри. Какое оправдание? Какое ему дело до его «ведения», если он ничего не сделал?

— Но ты даже не наказал их! — мой голос сорвался на высокую, отчаянную, визгливую ноту.

В нем звучала не только чистая ярость, но и глубокая, личная боль от предательства, от крушения каких-то, казалось бы, незыблемых основ.

— Ренато и его шакалы до сих пор тут ходят. Они плюют на твою власть, Валерио! Они тебя не слушают! Они делают, что хотят.

Он сделал шаг вперед, и пространство между нами сжалось до предела. Его темные глаза сузились, а на губе дрогнула тень жестокой усмешки.

— А ты? — его голос стал тише, но от этого лишь страшнее, насыщенным стальной, негнущейся твердостью. — Ты меня слушаешь, русская сучка? Ты выполняешь мои приказы? Я тебя прибью однажды, знаешь ли. Один сплошной геморрой от тебя с момента твоего появления в моем доме.

Его слова должны были испугать. Но они лишь ожесточили меня.

«Геморрой».

Так вот чем я была для него. Просто проблемой.

Я не отступила. Напротив, я еще шире раскинула руки, полностью закрывая Шарлотту. Она была самым ценным, что у меня было сейчас. Единственным, что имело смысл.

— Хорошо, — выдохнула я. — Убивай. Прибей. Сделай это. Но ее... — я резко кивнула в её сторону, не оборачиваясь, — Отпусти. Дай ей уйти. И тогда делай со мной что хочешь. Кончину. Пытки. Мне уже всё равно.

Он замер на мгновение, его взгляд, тяжелый и пронизывающий, буравил меня.

Я видела, как в его глазах борются ярость, раздражение и что-то еще, чего я не могла понять.

Затем, одним плавным, отработанным движением, его рука с пистолетом взметнулась.

Грохот.

Звук был оглушительным. Он врезался в барабанные перепонки, отдался в костях.

Я вздрогнула всем телом, но не отпрянула. Пуля пролетела в сантиметре от моего виска. Я почувствовала, как воздух рассекло горячей волной. Сзади раздался глухой стук — пуля вонзилась в стену.

Запах пороха ударил в нос, едкий и горький.

Я медленно повернула голову, глядя на свежее, дымящееся отверстие в дорогих обоях. Аккуратное. Смертельное.

Он показывал, кто здесь хозяин жизни и смерти.

Я медленно перевела взгляд с дыры в стене на него. На моем лице не дрогнул ни один мускул.

— Ты промахнулся, — произнесла я четко, отчеканивая каждое слово.

А затем, не отводя от него своего пронзительного взгляда, добавила на чистом, певучем русском, вкладывая в него всю свою ненависть и презрение:

— Испанская пидорас.

Он замер.

Его темные глаза, всего секунду назад пылавшие уверенностью, сузились от внезапного, полного непонимания.

Он не знал этих слов, но прекрасно уловил их суть — оскорбление, плевок в его авторитет, брошенный на языке, который был для него тайной.

— Говори на английском, — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучало нечто помимо ярости — раздражение, досада, вызванные этой крошечной, но ощутимой потерей контроля.

Он резко шагнул вперед, его рука, словно стальная клешня, впилась в мое запястье. Больно. Но я не сопротивлялась, не кричала.

Я позволила ему дернуть меня к двери, мое тело на мгновение стало податливым, но взгляд, полный немого вызова, так и не оторвался от его лица.

Он грубо вытолкнул меня за порог в коридор.

Я успела крикнуть через плечо, вкладывая в слова всю свою волю:

— Не трогай ее, Валерио!

Ответом мне был оглушительный хлопок захлопывающейся двери и щелчок поворачивающегося ключа. Звук, который прозвучал для меня громче того выстрела. Он не просто запирал дверь. Он запирал меня снаружи. Отделял от Шарлотты.

Оставлял ее одну с ним.

— Не трогай её Валерио! — крикнула я.

Я осталась стоять в коридоре, прижимаясь спиной к холодной стене, слушая, как бешено бьется мое сердце.

Я застучала в дверь.

— Валерио нет! Открой, черт тебя дери! — кричала я.

Подошёл один из охранников.

— Босс! —Он крикнул через дверь Валерио, я смотрела на него. — Это срочно! По поводу Скалли! Они в воздухе! Летят к нам!

Слова вонзились в напряженную тишину комнаты, как нож. Я отошла в сторону, чтобы напасть, а Валерио открыл дверь.

— Анна нет! — крикнул мужчина, его взгляд выхватил меня на полу.

В этот момент я уже была в движении. Адреналин, ярость и отчаяние слились в один взрывной импульс.

Я рванулась, и моя рука, вся в напряжении, со всей силы врезалась ему по лицу.

Жесткий, хлесткий звук — шлепок, от которого даже воздух дрогнул. Но это был лишь финт. Отвлекающий маневр.

Пока его сознание на долю секунды затуманилось от неожиданной пощечины, мое колено с размаху, с всей силой, на которую я была способна, врезалось ему в пах.

Последовал резкий, сдавленный выдох, и Валерио непроизвольно согнулся, схватившись за пах. Его лицо, всегда такое холодное и контролируемое, исказила гримаса чистейшей, животной боли. В его глазах, на мгновение затуманенных, читалось шокированное неверие.

— Сука... — прошипел он, и в этом слове было столько немой, кипящей ненависти, что, казалось, стены покраснели от ее жара.

Я стояла перед ним, вся напряженная, как струна, грудь вздымалась от учащенного дыхания. Да, это было низко. Но в его мире иных аргументов не существовало.

Он резко выпрямился, игнорируя пронзительную боль, движимый одной лишь яростью. Его движение было молниеносным, лишенным всякой техники, чистым проявлением силы.

Он не стал бить меня.

Он просто схватил меня за волосы у самого корня и с такой нечеловеческой силой рванул на себя и вниз.

Я не удержала равновесия. С глухим стуком моя голова ударилась о паркет, и на секунду мир поплыл. Но он не отпустил. Сжимая мои волосы в стальном кулаке, он, не глядя на меня, грубо потащил за собой по коридору.

Мое тело беспомощно волочилось по скользкому полированному дереву.

Я пыталась ухватиться за что-то, но его хватка была абсолютной. Боль выла в висках, в глазах темнело. Я видела лишь мелькающие потолок, его спину и пятна унижения в глазах редких охранников, которые тут же отворачивались.

Последнее, что я увидела, прежде чем нас занесло за поворот, — это дверь в спальню, за которой осталась Шарлотта. И мысль, ясная и четкая, сквозь боль и ярость: Скалли в воздухе. Война началась. И я только что бросила в ее топливо свою собственную жизнь.

Он заволок меня в свою комнату, и дверь с грохотом захлопнулась, отсекая последнюю надежду на спасение.

Его пальцы впились в мои волосы, заставляя запрокинуть голову. И тут же последовал удар — лещ, оглушающий, но не столько от боли, сколько от унижения.

Моя голова дёрнулась, костяшки его пальцев оставили на щеке жгучую полосу. Я ахнула непроизвольно, зубы стукнулись со щелчком.

— Блять, что ты творишь, Анна. Зачем ты меня выводишь. Сука, для чего?! — он рычал, его лицо было в сантиметрах от моего, искажено яростью, в глазах плясали демоны.

Боль и страх сдавили горло, но я вынудила себя говорить, выплевывая слова сквозь стиснутые зубы:

— Потому что я не хочу, чтобы страдала невинная девушка! И тем более её ребенок! Ты обещал мне, Валерио! — последние слова прозвучали как обвинение.

Он обещал когда-то, в другом измерении, что дети вне войны. И этот обет был растоптан.

Он с силой швырнул меня на кровать. Пружины жалобно взвизгнули.

Я попыталась отползти к изголовью, прочь от него, но его рука, быстрая как змея, схватила меня за лодыжку и грубо подтянула обратно, к краю. Его хватка была железной.

— Что же ты со мной делаешь... — прошептал он, и в его голосе вдруг прорвалась не ярость, а какая-то измученная, почти отчаянная нота.

И прежде чем я успела понять его намерение, он наклонился и впился зубами в мое предплечье.

Острая, жгучая боль пронзила руку. Я взвизгнула, пытаясь вырваться, но он держал, и на коже проступили красные отметины от его зубов.

— Валерио, нет! Не смей! — закричала я, когда его руки потянулись к моим шортам.

— А я посмею, — его шёпот был густым, насыщенным мрачной решимостью и чем-то еще, от чего кровь стыла в жилах.

Он не просто хотел наказать. Он хотел утвердить власть.

Унизить.

Он стянул с меня шорты вместе с трусами одним грубым движением. Холодный воздух коснулся кожи, и меня бросило в дрожь от ужаса и беспомощности.

Он расстегнул свои штаны, и его готовность, жесткая и требовательная, была ответом на все мои мольбы.

— Ты меня просто подставляешь перед всеми... — его голос снова стал низким и ядовитым, пока он прижимал мои запястья к матрасу, его вес обрушился на меня, не оставляя пространства для движения. — Думаешь, что я буду тебя слушаться?

В его глазах не было ни капли той страсти, что иногда прорывалась сквозь его маску. Была только холодная, расчетливая жестокость.

Самое страшное было не в боли, а в том, как легко, как быстро он переступил ту последнюю черту, что, как мне казалось, всё еще существовала между нами.

В этот момент он предавал и ту хрупкую, уродливую связь, что была между нами. И от этого предательства внутри всё оборвалось, оставив после лишь ледяную, звенящую пустоту и осознание простой, чудовищной истины: для него я никогда не была ничем иным, кроме вещи. И сейчас он просто напоминал мне об этом самым унизительным из возможных способов.

Он схватил флакон со смазкой из тумбочки, движения его были резкими, отточенными, лишенными какой-либо нежности.

Холодная, скользкая жидкость обожгла кожу, и я вздрогнула, но не от желания, а от чудовищной неуместности этого жеста в центре насилия. Затем он вошел в меня — один жесткий, безжалостный толчок, от которого всё тело выгнулось в дугу, не от наслаждения, а от шока и боли.

— Валерио... — прошептала я, глядя ему прямо в глаза.

В них не было ничего. Ни ярости, что пылала минуту назад. Ни страсти. Лишь пустота.

Глухая, ледяная стена.

— Помолчи, Анна. — его голос был плоским, безжизненным. — Ты меня разочаровала...

Он стал двигаться. Сильнее. Глубже. Каждое движение было не соединением, а актом агрессии, напоминанием о его власти, о моем месте. О том, что я — вещь, которая осмелилась иметь своё мнение.

И я просто смотрела ему в глаза. Сквозь боль, сквозь унижение, сквозь физическое насилие над своим телом. И в этот момент, в самой гуще этого кошмара, я с ужасающей, кристальной ясностью наконец осознала то, что так долго прятала от самой себя глубоко внутри.

То неуловимое чувство, которому я боялась дать имя.

Эта странная, извращенная привязанность, рожденная в огне и крови.

Эта искра, что вспыхивала в моменты его редкой, неотфильтрованной человечности.

Это было оно.

Я влюбилась в Валерио Варгаса.

И сейчас, глядя в его пустые, ничего не выражающие глаза, чувствуя, как мое тело используется как инструмент для наказания, я наблюдала, как это чувство медленно угасает.

Оно не рвалось с криком. Не сопротивлялось. Оно просто умирало. Тихо. Беззвучно. Как свеча на сквозняке.

Каждый его толчок, каждое безразличное движение его тела гасило еще одну искру. Та самая хрупкая, уродливая надежда, что где-то там, под маской монстра, скрывается человек, рассыпалась в прах.

Он был прав.

Я его разочаровала. Я разочаровалась, позволив себе поверить, что в этом аду может быть что-то, кроме тьмы.

Слезы, которые я сдерживала от боли и унижения, теперь потекли сами собой — тихие, горячие, не от физической боли, а от скорби. Скорби по тому призраку чувства, что я сама же и придумала. По той иллюзии, которую он сейчас методично, безжалостно уничтожал своим телом.

Я закрыла глаза, больше не в силах выносить его пустой взгляд.

Он уткнулся губами мне в щеку.

— Ты сама виновата, Анна, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло кожу. — В последнее время ты просто творишь какую-то херню.

Каждое его слово было аккомпанировано резким, властным толчком, будто он вбивал их в меня физически. Боль и унижение смешивались в ядовитый коктейль, но где-то глубоко внутри, сквозь онемение, пробивался последний огонек сопротивления.

— Ты сам должен понимать, что я... — голос мой сорвался, но я заставила себя продолжить, — Просто не могу закрыть глаза. Моя доброта не уйдет из-за твоих слов...

Это была правда. Самая горькая. Он мог сломать меня, унизить, использовать. Но он не мог вырвать из меня то, что было моим стержнем. Ту самую «доброту», что заставила меня броситься под пулю ради него и что теперь привела меня на это ложе насилия.

Он не ответил. Вместо этого его рука скользнула вниз, он грубо взял меня за ногу и положил свою на его бедро, меняя угол, делая происходящее еще более глубоким и невыносимым.

Затем он снова уткнулся в мою шею, и на этот раз из его груди вырвался тяжелый, долгий вздох. В этом звуке не было злобы. Не было и страсти. Это был звук опустошения. Такого же полного и безрадостного, как то, что творилось у меня внутри.

И в этот миг, пока его тело продолжало свое механическое, агрессивное движение, а его лицо было скрыто в изгибе моей шеи, я поняла самую страшную вещь. Он не получал от этого удовольствия.

Это не было удовлетворением желания.

Это был акт отчаяния.

Наказание, которое мучило и его самого. Последний, самый уродливый способ заставить меня «подчиниться», доказать свою власть, когда все остальные методы не сработали.

Но эта власть оказалась призрачной. Потому что, отнимая у меня силой то, что когда-то я могла бы отдать сама, он проигрывал. Он терял последние призрачные нити того странного, болезненного доверия, что начало было зарождаться между нами.

Слезы текли по моим вискам и впитывались в простыни. Я лежала неподвижно, глядя в потолок, чувствуя, как угасает последнее теплое чувство к нему, оставляя после себя лишь леденящую, безмолвную пустоту.

Он пытался сломать меня, но в итоге сломал что-то между нами.

И обломки впивались в сердце острее любой боли.

В коридоре, прямо за дверью, раздались выстрелы. Резкие, сухие, не оставляющие сомнений.

Я вздрогнула, всё тело инстинктивно напряглось, пытаясь вырваться из кошмара в комнате в кошмар за ее пределами.

— Что там? — вырвалось у меня, голос дрожал.

— Не обращай внимание, — прорычал он, не останавливаясь, его движения стали лишь яростнее, будто он пытался заглушить внешний хаос этим внутренним насилием, вбить меня в матрас, чтобы не слышать звуков надвигающейся войны.

И в этот миг, когда страх и боль достигли пика, я посмотрела на него. Не как на насильника, а как на человека, в глазах которого бушевала та же буря, что и снаружи. И я совершила безумный, отчаянный поступок.

Я схватила его за шею и поцеловала.

Сначала его губы оставались неподвижными, окаменевшими от шока. Но потом дрогнули. Его поцелуй стал ответным — не нежным, нет, всё таким же жёстким, требовательным, но в нём появилось осознание. Осознание меня.

Не просто тела под ним, а меня — Анны.

Его движения стали медленнее. Грубый, механический ритм сменился чем-то другим. Более глубоким, отчаянным.

Я почувствовала, как напряжение в его спине под моими ладонями всё ещё бьётся, как натянутая струна, но его ярость куда-то ушла.

Я гладила его спину, проводя ладонями по взмокшей от пота коже, по рельефу мышц.

Попытка успокоить эту бурю в нём.

Он перевернул нас, теперь  я была сверху. Он смотрел на меня снизу, его тёмные глаза были широко раскрыты, в них читалась всё та же буря, но теперь смешанная с недоумением, с вопросом.

Его руки легли на мои бёдра, и он стал двигать мной. Уже не с жестокостью, а с какой-то странной, почти исследующей интенсивностью.

Я застонала.

Звук вырвался сам собой, рождённый уже не только от боли и унижения, но и от этого внезапного, противоестественного соединения. От того, что в самом сердце ада, среди выстрелов и предательства, наше тела вдруг нашли какой-то свой, извращённый и болезненный, но всё же диалог.

Ужасно неправильно.

Но в этот момент, глядя в его глаза и чувствуя его руки на себе, я понимала, что всё давно перешагнуло границы правильного и неправильного.

Его пальцы, грубые и уверенные, убрали с моего лица мокрые от слёз и пота волосы. Затем его ладони скользнули ниже, принявшись гладить мою грудь.

Я выгнулась навстречу его ладоням, продолжая двигаться на нём. Тело, еще несколько минут назад скованное болью и отторжением, теперь отзывалось на его прикосновения предательским теплом и волнами нарастающего удовольствия.

Адреналин, страх и эта внезапная перемена в нем смешались в гремучий коктейль, в котором боль и наслаждение стали неразделимы.

Он почувствовал мой отклик. Его бедра стали подталкивать меня снизу, его движения стали точными, выверенными, направленными уже не на то, чтобы причинить боль, а на то, чтобы найти общий ритм, точку, где наше взаимное уничтожение превращалось в нечто иное.

Я откинулась назад, упираясь руками в его голени, мои пальцы впились в его кожу. Голова запрокинулась, и я закрыла глаза, позволив звуку — низкому, глубокому стону — вырваться из груди.

Я кончила с глухим, сдавленным стоном, в котором смешались физическая разрядка и горькое осознание того, где и с кем это происходит. Волна удовольствия накрыла меня, смывая на несколько секунд всё — боль, унижение, страх. Вслед за мной, с тихим, хриплым выдохом, закончил он. Его тело на мгновение обмякло, стало тяжелым.

Он не отстранился сразу. Вместо этого его руки обвили меня, притянули к своей груди. Его сердце билось так же часто и громко, как мое. Затем он поднял руку, провел по моей щеке и поцеловал меня в губы.

— Больше не иди против меня, Анна, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был серьезным, почти умоляющим. — Ты ведь должна быть за меня...

Была просьба. Почти что мольба человека, который понимал, что теряет последнюю опору в своем собственном аду.

Я должна была быть за него. Его тенью. Его «третьим типом». Не его совестью.

И это заставило меня найти силы говорить сквозь опустошение, что оставило в моей душе эта странная близость.

— Валерио, но они убили её ребенка, — прошептала я, и голос мой дрогнул.

Даже сейчас, в его объятиях, образ Шарлотты и ее утраты был ярче любого наслаждения.

Он закрыл глаза на секунду, словно отгоняя назойливую муху. Когда открыл, в них была уже знакомая твердость, но теперь смешанная с обещанием.

— Я обязательно их накажу, — ответил он, и в его тоне не было места сомнениям.

Потом он мягко, но неумолимо отодвинул меня от себя. Его лицо снова стало маской собранности. В его позе появилась та самая властная напряженность, что предшествовала всегда каким-то важным действиям.

— А сейчас мне надо идти. — Он уже поднимался с кровати, его движения снова стали быстрыми и точными.

Он подобрал с пола свои штаны, натягивая их.

— Если Скалли уже прилетели, то пора.

Он снова был боссом. Тем, кто принимает решения. Тем, кто ведет войну. Тот миг странной близости, уязвимости и почти что нежности испарился, как дым. Остался лишь холодный пепел на моей коже и щемящая пустота внутри.

Он уходил на войну, оставляя меня одну с грузом того, что только что произошло между нами.

Когда он застегивал брюки, его взгляд упал на моё лицо. Он на мгновение замер, его пальцы, только что державшие металлическую молнию, коснулись моей щеки.

— Синяк будет... — произнес он тихо.

Констатация последствия его собственной ярости, отпечатавшейся на моей коже.

Я смотрела ему в глаза, не в силах отвести взгляд.

Он погладил щеку большим пальцем, один раз, как бы стирая невидимую пыль или пытаясь сгладить собственную вину.

А потом он развернулся и вышел.

Я осталась лежать на смятой кровати, одна в звенящей тишине.

Я подняла руку и коснулась того места на щеке, где только что были его пальцы. Кожа горела. Скоро там действительно проступит синяк — фиолетовое напоминание о его гневе.

Он ушел на войну. А я осталась с этим синяком, с памятью о его губах на моих и с ледяной пустотой внутри.