Его конец. Возрожденная.

Не забывайте ставить звездочки, чтобы продвигать книжечку.

Сегодня утром я решила.

Всё.

Я её оттуда вызволю. Мне плевать. Они мне ничего не сделают.

Эти слова стали мантрой, бившейся в висках в такт бешено колотившемуся сердцу. Пустота, оставшаяся после вчерашнего разговора, заполнилась чем-то новым — холодной, стальной решимостью.

Он опустился в моих глазах.

Хорошо. Значит, и мне нечего терять.

Я спустилась по лестнице, не глядя по сторонам, видя перед собой только одну цель — дверь в подвал. Но он был там. На первом этаже. Валерио.

Он стоял, прислонившись к косяку двери в гостиную, словно поджидал. Словно читал мои мысли. Его взгляд, тяжёлый и предупреждающий, скользнул по мне, но я проигнорировала его.

Я прошла прямо к крючку на стене, где висела связка ключей. Мои пальцы сомкнулись на холодном металле.

— Анна, нет.

Его голос был тихим, но в нём вибрировала такая сила, что воздух задрожал. Это был не приказ. Это было последнее предупреждение.

Заключительный аккорд перед бурей.

Я обернулась к нему, сжимая ключи так, что они впились в ладонь.

— Анна, да! — выкрикнула я, и мой голос прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине холла.

Всё его тело мгновенно преобразилось. Расслабленность исчезла, сменившись сжатой, смертоносной энергией.

Он выпрямился, и его глаза, всегда такие насмешливые или холодные, вспыхнули чистой, неконтролируемой яростью.

— Какого ты черта, блять, творишь?! — его рёв оглушил меня.

Он сделал шаг вперёд, и казалось, стены содрогнулись.

— Ты должна, сука, слушать меня! Меня, блять! Неповиновение карается смертью!

Он изрыгал слова, каждый слог был отточен, как клинок, и обжигал ядом. Но я стояла на месте.

Страх был, да, дикий, животный, прижимающий к земле. Но он был слабее ярости и отчаяния, что пылали во мне.

— Да мне плевать! — закричала я в ответ, поднимая связку ключей, будто это было оружие. — Хочешь, убей!

В его глазах что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно.

Я видела, как исчезает последняя крупица чего-то человеческого, что могло в нём оставаться. Его рука молниеносно двинулась за спину, и через мгновение в ней был пистолет.

Я не успела даже моргнуть.

Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки. Дребезжащий звон в ушах.

Я почувствовала, как воздух рассекает что-то горячее и стремительное прямо у моего левого виска. Ошмётки штукатурки брызнули на лицо.

Второй выстрел. В этот раз — справа. Ещё один вихрь, обжигающий кожу. Запах пороха, едкий и горький, ударил в нос.

Я чуть дрогнула.

Инстинкт самосохранения заставил всё тело сжаться в комок, плечи инстинктивно поднялись к ушам. Но ноги не отступили ни на сантиметр.

Я медленно перевела взгляд с двух свежих, дымящихся воронок в стене по обе стороны от моей головы на него.

И посмотрела на него со злостью.

В этом взгляде была не просто ненависть. В нём было презрение. Презрение к его попытке запугать. К этому театральному жесту. К тому, что он не посмел выстрелить прямо в лоб.

Мы стояли так, всего в нескольких шагах друг от друга, в клубах едкого дыма. Он с пистолетом в руке. Я — со связкой ключей. И в тишине, наступившей после выстрелов, было ясно одно: он мог отнять у меня жизнь. Но он больше не мог отнять у меня право на этот бунт.

Адреналин все еще горел в жилах, заставляя сердце выпрыгивать из груди.

Я бегом спустилась вниз, не думая, не планируя, действуя на чистом яростном порыве. Связка ключей болезненно впивалась в ладонь.

Я вставила нужный в замочную скважину, повернула до щелчка и тут же, со всей силы, выбила дверь ногой.

Грохот был оглушительным. Дверь в подвал с такой силой ударилась о стену, что я сама испугалась — не сорвется ли с петель. Внутри, в кромешной тьме, кто-то вздрогнул и зажмурился от внезапного потока света.

Шарлотта.

Я стояла на пороге, вся дрожа от ярости и решимости, грудь вздымалась. Вид ее, сидящей в грязи, прикованной, добил во мне последние остатки сомнений.

Не говоря ни слова, я ринулась внутрь, к клетке. Пальцы, дрожа, перебирали ключи. Щелчок массивного замка прозвучал как хлопок судьбы.

Я упала перед ней на колени, впиваясь вторым ключом в кандалы на ее ногах. Металл поддался с глухим щелчком, и тяжелые цепи с грохотом рухнули на пол.

— Анна! — с верхнего этажа донесся его рев. Голос, от которого кровь стынет.

Я проигнорировала. В мире сейчас существовала только она.

Ее свобода.

— Что ты делаешь? — ее голос был полон неверия и страха.

— Да пошли они все нахуй! — прошипела я в ответ, хватая ее за ледяную руку и пытаясь поднять.

Она была такой легкой, такой хрупкой.

И тут он заполнил собой проем двери. Исполинская тень, заслонившая свет. Его молчаливое присутствие давило.

— Анна, — его голос пророкотал низко, и в этом одном слове был и приказ, и смертельная угроза.

Я вцепилась в руку Шарлотты еще сильнее, чувствуя, как ее косточки хрустят под моими пальцами.

— Валерио! — выкрикнула я, бросая вызов.

— Ты ослушалась моего прямого приказа. Я не давал тебе разрешения спускаться сюда.

Его спокойствие было невыносимым.

Оно взбесило меня еще больше.

— А ты не давал разрешения этим гребаным шакалам, Ренато и его прихвостням, убивать ее ребенка! — мой крик вырвался с такой болью, что перехватило дыхание. — Но они это сделали! Ты хоть понимаешь, что они натворили? Ты хоть представляешь, что это значит...

Я замолчала, переводя дух, чувствуя, как трясутся плечи.

— Отпусти ее, — его голос не изменился. Он все так же был холоден и страшен.

— Нет! — я шагнула вперед, становясь между ним и Шарлоттой, прижимая ее к себе. — Это ты отпусти ее! Выведи из этого ада! Выпусти из подвала, дай ей шанс просто увидеть солнце!  Она ни в чем не виновата! Она просто была не с тем человеком!

Мы замерли. Он — разъяренный титан. Я — хрупкая преграда. Но в моей хрупкости была сталь.

— Ты понимаешь?! — мой голос снова зазвенел. — Энтони Скалли, или кто там у них сейчас босс...

Имя «Энтони» подействовало на него, как красная тряпка на быка. Я почувствовала, как напрягся воздух вокруг него.

— За что, Валерио? — голос мой дрогнул от отчаяния. — Зачем мы это делаем?! Что мы доказываем, убивая детей?! Какой в этом смысл?!

— Потому что его шлюха... — он изрыгнул это слово с таким ядом, что по коже побежали мурашки. — Убила Алехандро Варгаса. Моего отца.

И тут заговорила она. Шарлотта. Ее голос, хриплый от неиспользования, прозвучал громко и яростно.

— Она тебе не шлюха!

Валерио проигнорировал ее, как надоедливую муху. Но ее слова подлили масла в огонь моего бешенства.

— Вы все, испанские суки, совсем с ума посходили! — слова лились из нее, и я чувствовала, как дрожит ее тело. — Она сделала это, потому что он делал с ней такое, от чего сам дьявол бы содрогнулся! Он ломал ее, мучил, держал в клетке, как животное! Она защищалась! Просто блять защищалась, как любое живое существо, загнанное в угол!

— Мне плевать, — отрезал он, и его ледяное равнодушие было страшнее любого крика. — Анна. Отойди от нее. Последний раз говорю.

— Нет! — я впилась в Шарлотту так, что у нас обоих перехватило дыхание. — Я не отойду!

Он сделал шаг вперед, и его масса заполнила все пространство. Я почувствовала исходящую от него волну решимости, физически ощутимую.

— Валерио, нет, — сказала я, и в моем голосе впервые прозвучала не мольба, а твердая, стальная воля. — Просто выпусти ее. Выведи из этого подвала. Дай ей уйти. Это все, о чем я прошу. Единственное.

— С какого хрена я должен выпускать отродье Скалли? — он фыркнул с презрением. — Потому что ты этого хочешь? Я должен слушать тебя? Она останется здесь. Пока не сгниет. Пока её муж не приедет за своим трупом.

— Тогда я выведу ее сама! — заявила я, делая резкий рывок.

И тогда он выхватил пистолет. Щелчок взведенного курка прозвучал в каменном мешке оглушительно громко.

— Пулю в лоб хочешь? — его вопрос был холодным и безэмоциональным.

Я посмотрела в черное дуло. И странное спокойствие опустилось на меня.

— Да плевать мне! — прошептала я, и в голосе моем слышалось странное, почти освобождающее отчаяние. — С такими монстрами, как вы... Я давно уже этой пули хочу. Лучше смерть, чем быть свидетельницей этого ада. Чем быть его частью.

Он застыл. Его рука с пистолетом не дрогнула, но в его позе, в его молчании, читалось шокированное недоумение.

Этой секунды оказалось достаточно.

Я рванула Шарлотту за собой с силой, которой сама в себе не знала. Мы пронеслись мимо него, как вихрь, выскочили из подвала и ворвались в освещенный коридор.

— Твою мать! — его яростный рев прокатился за нами эхом.

Но мы уже бежали. Оставляя позади каменный гроб и того, кто решил стать нашим палачом. Впереди была стена из охранников, ярость Ренато и три непонятных выстрела из подвала. Но мы бежали. Потому что теперь мы были вместе.

И я скорее умру, чем сдамся.

Мы вырвались из подземного плена, и мир обрушился на нас оглушительным хаосом. Вместо ожидаемой свободы перед нами стояла стена из тел — десятки охранников, их лица искажены боевой яростью. И среди них — те самые призраки из ее кошмара. Тот, с бородой. И он — со шрамом.

Я резко остановилась, прижав Шарлотту к себе. Мое сердце колотилось не от страха, а от чистой, концентрированной ярости.

Они думали, что могут нас остановить? Стеной мускулов и злобы?

И в этот миг, при свете, я наконец разглядела ее как следует. Рыжие волосы, спутанные и грязные, но такие живые. Хрупкие черты, испуганные, но полные внутренней силы глаза.

Она была красивой. По-настоящему.

— Вау, Рыжулик... — вырвалось у меня, и я не смогла сдержать улыбку, озорную и почти беззаботную, несмотря на ад вокруг. — Ты и впрямь огонь. Тебя бы помыть, приодеть и снова королева. Настоящая.

Мы стояли плечом к плечу. Две женщины против целого мира врагов. И в этот миг я почувствовала не страх, а странное, ясное спокойствие.

Это было правильно.

— Анна! — прорычал Ренато, пробиваясь сквозь толпу.

И тут — три выстрела.

Что это было? Приказ? Казнь?

Неважно.

— Отвали, Ренато! — крикнула я через плечо, полная презрения. Его злоба была ничтожна перед тем, что я чувствовала. — Пошли! Быстро!

Я рванула вперед, не к выходу, а вглубь особняка, к лестнице. Мы взлетели по ступеням, оставляя позади рев толпы. Ворвались в первую попавшуюся комнату, прислонились к двери, пытаясь перевести дух.

— Тебя же... Они тебя убьют за это, — прошептала Шарлотта, и в ее голосе дрожала боль и вина. — Из-за меня... Из-за того, что ты попыталась меня спасти...

Я медленно повернулась к ней.

Страх?

Его не было. Была лишь спокойная, отрешенная решимость.

— Меня? — я тихо рассмеялась, и в этом смехе было что-то горькое и освобождающее. — Ну и что? Пусть. Если убьют... — Я пожала плечами, чувствуя странную легкость. — То умру с чистой душой. Впервые за долгое время. С мыслью, что сделала что-то по-настоящему правильное. Что-то человеческое. Что спасла человека, а не помогла его убить.

Я увидела в ее глазах благодарность, и это стоило любой возможной расплаты.

— Ты... Ты невероятная... — прошептала она.

— Доброй меня назвать сложно, — сказала я, глядя вглубь себя. — Просто я знаю, каково это. Быть в ловушке.  Чувствовать, как твою волю ломают по кусочкам. Как надежда умирает с каждым новым восходом солнца, которое ты не видишь. И я просто не могу позволить, чтобы с тобой произошло то же самое. Не после того, что они... Что они с твоим мальчиком сделали. Это переходит все границы. Даже наши, уродские.

Я встряхнулась, отгоняя тяжелые мысли. Сейчас важно было другое.

— А что до Валерио... — я снова пожала плечами, но напряжение никуда не делось. — Будь что будет. Он может бушевать, ломать мебель, орать до хрипоты... Но я свой выбор сделала. И сейчас важнее другое.

Я шагнула к ней и осторожно провела пальцами по ее спутанной пряди.

— Тебя надо привести в порядок, Рыжулик. Помыть, как следует. Накормить досыта. Одеть во что-то чистое, человеческое. Ты должна чувствовать себя человеком, а не затравленным, загнанным в угол зверем. Не бойся. Пока я с тобой, пока я дышу, ничего плохого с тобой не случится. Я обещаю.

— Спасибо. Спасибо, Анна.

Я выскользнула из комнаты и вернулась с полотенцем и чистой одеждой.

— Вот, — сказала она, протягивая мне всё это. Ее голос был спокоен и деловит. — Держи. Идем, я покажу, где можно помыться как следует. Тебе это сейчас нужнее всего.

Провела ее в ванную. Ждала, пока она отмоет с себя грязь и страх. Когда она вышла, чистая, бледная, но все такая же прекрасная, я улыбнулась.

— Ну вот, — сказала она мягко, и в ее голосе звучало удовлетворение. — Теперь ты чистая. Ты все еще невероятно красивая. Даже после всего этого ада. Особенно теперь.

— Спасибо...

Я сидела на кровати, и на меня нахлынула меланхолия.

— Эх... Жаль, что тебя скоро отсюда заберут. Было бы классно, будь мы подругами в другой жизни. В нормальной. Сходили бы на кофе, поболтали о пустяках, посплетничали о мужчинах... — я меланхолично, по-детски улыбнулась, и в этой улыбке была такая тоска по простому человеческому общению, что у меня сжалось сердце ещё сильнее.

— Подругами? — она села рядом со мной на край кровати. — Анна, ты можешь поехать со мной. Когда они приедут. Скалли они добры к своим. Они защитят тебя. Они спрячут. Если ты захочешь, они заберут тебя отсюда.

Я посмотрела на нее, и грусть сдавила горло.

Она не понимала.

— Поехать к Скалли? — я тихо, беззвучно рассмеялась, но в смехе не было ни капли веселья, только горечь. — Прямиком из лап Варгаса в объятия его заклятых врагов? Это не побег, Шарлотта, это смена декораций. Смена клетки. Я лишь разожгу войну еще сильнее. Стану еще одной причиной для резни. — я покачала головой, и мои темные волосы колыхнулись. — А ваш босс... Энтони Скалли... Он сто процентов не примет меня. Я для него — вещь. Отродье Варгаса. Трофей. Пленница. Никто не станет разбираться, как я сюда попала и что я чувствую. Для них я буду просто испанской шлюхой.

И в этот момент дверь с силой распахнулась.

На пороге стоял Валерио. Исполин, налитый яростью. Его темные волосы были взъерошены, глаза пылали. Он тяжело дышал.

— Joder, Anna, ¿qué carajo estás haciendo? — его голос пророкотал, низкий, хриплый и налитый такой концентрированной яростью, что воздух в комнате, казалось, загустел. (Черт возьми, Анна, какого хрена ты творишь?)

Я медленно подняла на него взгляд, и на моем лице расплылась насмешливая, оскорбительная ухмылка.

— Ой, какой громкий! — сказала я с преувеличенной, язвительной вежливостью. — Я, к сожалению, не говорю на языке истеричных дикарей. Говори на английском, дорогой. Или твой гнев настолько примитивен, что ему не хватает слов в цивилизованном языке?

Он сжал кулаки, и мышцы на его шее напряглись.

— Хорошо, — прошипел он, с силой переходя на английский с тяжелым, гортанным акцентом, придававшим его словам еще более угрожающее, звериное звучание. — Говорю, будь проклят тот день, когда я тебя, русскую суку, забрал с этого аукциона! Лучше бы я позволил тебя разорвать в клочья тому старому извращенцу!

Боль, острая и знакомая, кольнула в сердце, но я тут же задавила ее волной сарказма.

— Ах, вот как? — я поднялась с кровати, встречая его взгляд на равных, моя поза была вызовом сама по себе. — Жалеешь о своей «покупке»? Ну что ж, всегда можно вернуть товар, знаешь ли. Правда, я не уверена, что упаковка сохранилась. И содержимое, честно говоря, слегка... Испортилось. От соседства с тобой.

Он сделал шаг вперед, и комната сжалась.

— А эту, — он резко кивнул на Шарлотту, даже не глядя на нее, — Я сейчас же отправлю обратно в подвал. И на этот раз решетку приварят.

— Нет! — это был не крик, а низкий, рычащий, исходящий из самой глубины груди звук, полный такой животной, первобытной решимости, что даже

Валерио, казалось, на секунду замер, пораженный. Я шагнула к нему, подняв подбородок так, что наши взгляды встретились на одном уровне, несмотря на разницу в росте.

— Ты не посмеешь. Ты не тронешь ее. Я не позволю. Ты и так отнял у нее всё! Ее ребенка! Ее жизнь! Ее будущее! Думаешь, я позволю тебе отнять и последние крохи ее достоинства? Последнюю возможность дышать воздухом, а не вонью своего страха? Попробуй только. Просто попробуй тронуть её.

Мы стояли лицом к лицу. Титан и та, что стала скалой. Он мог сломать меня.

Но сломить — никогда.